Побаивался чухонцев и их владелец, князь Борис Семенович. Как человек набожный, он постоянно мучился вопросом о том, достойно ли христианина терпеть, да еще и при войске, подобных сатанинских угодников, и можно ли их, не крестив предварительно, отправлять в само православное царство? Этим мучениям противостояли веские хозяйственные соображения о необходимости чухонцев в обезлюдевших вотчинах, особенно накануне жатвы. Поэтому главным страхом князя, с которым он засыпал и просыпался, было то, что чухна разбежится. Это могло привести не только к потере бесценной рабочей силы, но и к неисчислимым бедствиям, которые могли причинить войску вырвавшиеся на волю язычники. Если Бориса Семеновича кто-то неожиданно окликал или будил, то первым испуганным вопросом князя всегда было: "Чего, чухна разбежалась?". В силу этого, обходился князь Шереметьев с чухонцами мягко, а иной раз и заискивал перед ними, тогда как сами полоняне обращались со своим добродушным хозяином весьма строго, иногда и сурово. Сейчас они грозно обступили со всех сторон князя и дворян, а из их ряда вышли вперед двое мужиков особенно мрачного, почти разбойничьего вида. Один из них был постарше и пониже ростом, с глубоко посаженными глазами и покрытым шрамами лицом. Второй был молодой парень с особенно залихватской, торчащей вверх на пол-аршина прической и длиннющей, заплетенной в косу бородой. Князь с нескрываемым испугом переводил взгляд с одного на другого, а двое дворян, держа руки на рукоятках сабель, напустили на себя особенно суровый вид, за которым также легко угадывалось волнение.
– Матвей! Ну чего им, чертям, от меня надо? – с надеждой обратился Шереметьев к Артемонову, – Или, может, ты, Алмаз, поймешь?
Князь Борис Семенович, не только не знавший ни одного языка, но и не слишком твердо владевший русским письмом, полагал, что Артемонов и Илларионов наделены чудодейственными способностями понимать речь любых народов. Однако чухонцы упрямо говорили что-то на своем языке и отнюдь не предпринимали никаких попыток перейти ни на русский, ни на немецкий.
– Боярс! Мумс ир йацерт кокки лай цайту майяс. Лудзам теябу нодрощинат мумс каравииру нодалю мусу айсардзибай страдайот межа! – неторопливо, гортанно и очень внушительно произнес старший чухонец.
– Господи! Что за межа-то у них, у аспидовых детей, страдает? Матвей!
Артемонов, изрядно раздраженный тем, что его в очередной, который уже раз, из-за каких-то глупостей отрывают от занятий с ротой, в которой скоро уже и стрелять солдаты разучатся, окончательно превратившись в землекопов, искоса поглядел на князя.
– Князь Борис Семенович! Говорит, хотят они в своей слободке большого идола поставить из дубового ствола, сажени в три высотой. Вроде бы, и волосы, и бороду хотят ему из соломы делать, и в красный цвет покрасить, а самого – лазурью расписать.
Шереметьев безнадежно всплеснул руками.
– Святые угодники! Да скажи ты им, иродам, чтобы хотя бы не раскрашивали – это ведь позор и соблазн какой, если кто увидит. А как главный воевода будет проезжать, или…
– Прости, воевода, это уж я пошутил, насчет идола. Не понимаю я чухонскую речь – аглицких и скотских немцев язык знаю, остзейских немного, ну ляхов, само собой. Алмаз к тому же и по-латински и по-гречески понимает. А это наречие, прости уж, князь, не довелось выучить.
– Шутить вздумал? Смотри, батогов велю тебе всыпать, не посмотрю на капитанский чин!
Воевода обычно был совсем не против пошутить сам, и на шутки не обижался, но сейчас, похоже, Артемонов хватил через край. Он почтительно поклонился князю, и спросил чухонцев, не владеет ли кто-нибудь из них языком ливонских немцев. Когда те нехотя в этом признались, удалось выяснить, что чухонцы всего-навсего хотели бы порубить деревьев для строительства и подновления землянок, и просили боярина дать им солдат для охраны, так как по лесу бродили самые разные отряды и ватаги, и было небезопасно. Несмотря на сохраняемую строгость, было видно, какое искреннее облегчение испытал князь Шереметьев.
– Капитан Артемонов! Изволь это дело устроить. Будет твоих людей мало – из другой роты возьми. И жду твою милость на совет, без опозданий.
Отдав это приказание воевода, гордо задрав бороду, удалился, а Матвей поплелся рысью следом за чухонцами, с ненавистью глядя на их мохнатые затылки.
