К ракам, как и полагается, подали пиво, и сознание выпившего до этого много крепких напитков Артемонова стало основательно мутиться. Происходившее в последующие пару часов он помнил плохо. Вроде бы, кому-то пришла в голову мысль позвать чухонцев, и те играли свою мрачную и дикую музыку, и плясали, прыгая друг через друга и кувыркаясь в воздухе, а один из них потом со зверским выражением лица носил в зубах довольно большое бревно. Князь Долгоруков, пришедший в полное восхищение, заплетающимся языком говорил, что таких мастеров надо не в солдатах держать, а отправить ко двору, государя потешить. Впрочем, Матвей не поручился бы, что это все просто не привиделось ему в пьяном сне. После этого, совсем уже ночью, начался переполох: медведица, очевидно, перейдя свою меру выпитого, свалилась в колодец, и жалобно ревела и плескалась на дне. Матвей с парой других остававшихся на своих ногах участниками пира пошел выручать животное, но поскольку медведица, потеряв голову от страха и пьянства, цеплялась за стенки колодца и всячески сопротивлялась попыткам ее спасти, возиться пришлось очень долго, так что Артемонов почти протрезвел и совершенно выбился из сил. Когда мохнатая все же оказалась на свободе, Матвей прилег под ближайшей елкой и проспал около часа.
Проснулся он совершенно трезвым, а хмельное воодушевление сменилось ознобом, головной болью и подавленностью. Было уже почти светло, и утро было холодным и сырым, совсем не похожим на прошедший теплый и ласковый вечер. Порыв ветра сорвал капли росы с еловых лап, и щедро окатил ими Артемонова. Лес мрачно зашумел. Природа, и внутри, и снаружи, как будто отнимала то, что дала Матвею накануне. Решив отвлечься от мрачных мыслей, он пошел проверять солдатские караулы поблизости от крепости. Замерзшие и мокрые от росы служивые, стоявшие на посту все то время, пока начальные люди пили и развлекались, бодро улыбались капитану, и шепотом сообщали ему, что ночь, слава Богу, прошла хорошо и без происшествий. В одном месте, где лес подходил совсем близко к крепостным стенам, Артемонов остановился, и стал разглядывать цитадель, которую совсем уже скоро ему, вместе с этими вот стоявшими в карауле ребятами и спавшими мертвым сном дворянами, придется брать приступом. За время осады, казалось бы, Матвей изучил каждый покрытый мхом камень и каждую росшую на вершине башен березку, но теперь он смотрел на крепость новыми глазами. Как всегда перед боем, а сейчас еще и страдая от похмелья, ему казалось нелепым и думать о том, что стоящую перед ними задачу возможно выполнить. Ну разве не ясно, что под огнем осажденных, да к тому же ожидая каждую минуту удара в спину от татар, невозможно будет подойти к стенам на нужное расстояние и, тем более, сделать все, так уверенно задуманное вчера на военном совете? А даже если и подберутся солдаты к стенам, то не только ли для того, чтобы там их уже наверняка перестреляли, перебили камнями и обварили кипятком? Подумав об этом, Матвей словно ощутил поток этого самого кипятка, обжигающий его снаружи и внутри, и он задрожал, то ли продрогнув, то ли от волнения, то ли от того и другого вместе.
Отвлечься от мрачных мыслей Артемонову помогло появление князя Долгорукова с небольшой свитой. Юрий Алексеевич выглядел вполне свежо, и ничто не напоминало о том, что еще пару-тройку часов он мог самостоятельно передвигаться лишь с большим трудом. Впрочем, зная князя, можно было предположить, что он не столько был пьян, сколько притворялся таковым. Подумав, что Долгоруков, как и он сам, решил до рассвета осмотреть караулы и общую обстановку, вместо того, чтобы отпаиваться квасом в избе у Шереметьева, Матвей ощутил чувство приязни к этому хитрому и коварному, но преданному делу воеводе. Долгоруков, заметив Артемонова, с дружелюбной улыбкой поприветствовал его и подъехал ближе.
– Как дела, капитан?
– Пока все в порядке, твоя княжеская милость – сделав ударение на слове "пока" усмехнулся Матвей.
– Все так и будет, поверь. Есть у меня чувство, что с вами сегодня будет удача боевая. Не оставят вас архангелы-архистратиги и Пресвятая Богородица.
Матвею благодарно кивнул головой и перекрестился, хотя ему совсем не понравилось выражение "с вами", а, кроме того, он хорошо помнил, что когда в прошлый раз в разговоре с ним князь перешел на высокий штиль, закончилось все печально.
– Ты, главное, помни мои советы, и старайся исполнять, что вчера на совете решили, и за другими следи, чтобы тоже исполняли. Перво-наперво, в тысячный раз скажу: не бросайтесь сами на татар. Боюсь я тут за Никишку Шереметьева, понесет же его нечистая вперед, и отец не остановит, мягок… Кого следить, что ли, за ним приставьте, из родовитых дворян – другого не послушает. И второе – за литовцев не принимайтесь, пока с татарами не закончите. Но полк непременно на случай вылазки в запасе держите. Да хорошо бы, чтобы сотенные с немцами не собачились, а заодно везде действовали, но стар я уже, чтобы в такое чудо поверить.
