Однако это, братец, был, пожалуй, самый крупный наш успех по части хищения припасов неприятеля, поскольку в остальном расхищать нечего, иной раз хочется и своего оставить на бедность. Зато конских кормов в каждой вылазке добывали предостаточно, и скудную нашу кавалерию, благодарение Богу и зеркалам, удалось почти всю сохранить.
Но… Думается мне, что все эти затеи с подзорными трубами едва ли помогут, и все это – как мертвому припарки. Разобьют московиты из пушек стены, и подойдут, даже и без шанцев, к крепости, а дальше… А дальше, братец, почти некому будет им противостоять: регулярного войска у меня три-четыре сотни человек, да и те истощены и давно уже мысленно сдались и приняли присягу узурпатору Алексею – и дай Бог мне ошибиться. К мещанскому же ополчению сказанное относится в еще большей мере. Прости, Сигизмунд, я не нарочно оставлял эти приятные мысли напоследок, просто хотел, и, видимо, против воли, оттянуть по возможности обращение к таким печальным материям. Соедини теперь две части в одно целое: терпеть все лишения приходится почти безо всякой надежды на победу, и это их никак не облегчает. (A propos: мороз и снег здесь нередко бывают уже с конца августа, что, безо всяких сомнений, скоро сделает нашу жизнь еще краше).
Сигизмунд! Я вдруг понял, что совершил непростительную ошибку, и за все письмо ни разу не упомянул пани Пронской – исправляю ее сейчас с прибавлением, что сделал так не сознательно, а лишь потому, что мысли о прекрасном поле окончательно покинули меня еще с пару недель назад, и в общем, к некоторому моему облегчению. Женщины тут все превратились в какие-то иссохшие мотки тряпья, вызывающие разве что жалость, и это, судя по их взглядам, кажется, взаимно.
Братишки наши! По своей безмерной глупости и гордыне, обещал я им яблочных леденцов, обещал и сам быть на Рождество, не зная, что через месяц-полтора буду вспоминать их как ангелов, осенявших меня в прошлой и лучшей жизни. И все же, не теряю надежды увидеть и тебя, и их. На каком только свете?
Любящий вас
Казимир
Похмелье всегда тяжело давалось князю Борису Семеновичу, а с возрастом – особенно, поэтому, хоть он и проснулся после пира очень рано, все же большинство обитателей и гостей полковой съезжей избы были уже давно на ногах, но не решались будить главного воеводу, а может, просто не торопились этого делать, чтобы спокойно, без начальственных окриков, обсудить с сослуживцами действия во время боя, и сделать распоряжения собственным подчиненным. Поскольку все старшие начальные люди и офицеры были давеча на пиру, и большинство не захотело или не смогло ночью далеко уйти, сейчас все они толпились во дворе со своими денщиками, поручиками, сотниками и полуголовами, и посылать особо ни за кем не было нужно. Каждый переживал похмелье и волненье перед боем по-разному. Кто-то, как Филимон Драгон, был крайне мрачен, раздражителен и молчалив, другие, как капитан Бунаков, напротив, развивали самую кипучую деятельность, а в общем двор полковой избы, по шумности и суете, сильно напоминал московскую площадь Пожар во время праздничного торжища.
– Что там, Микитка, чухна, что ли разбежалась?! – озабоченно пробормотал, услышав сквозь сон этот гвалт, князь Шереметьев, и тут же горькие мысли о том, как далеко в прошлом остались те милые времена, когда переживать нужно было лишь о том, не разбежалась ли чухна, заставили его болезненно поморщиться. – Эх! Неси, черт ленивый, одеваться. Да со всем доспехом сегодня…
Когда хмурый князь, покачиваясь и держась за больную голову, показался на крыльце, то первым делом увидел своего сына Никифора, который с церемонным земным поклоном обращался к своей толстой дворняге:
– Великий архипастырь и святитель, благослови!
Собачка, сидевшая на задних лапах, довольно тявкнула, и перекрестила Никифора сложенными вместе лапами. Вокруг нее образовался кружок смеющихся дворян, желающих получить благословение, но избалованная дворняга делала это только за основательное вознаграждение, да и то не за всякое. На эту картину с укоризной смотрел подходивший для молебна полковой поп с двумя дьяконами. Борис Семенович подошел сзади к не замечавшему его сыну и отвесил тому сильнейший подзатыльник.
– Скоморох! И не устал ты семью нашу позорить? – прошипел старший Шереметьев, – Погоди уж, после службы поговорим по душам…
Все начальные люди собрались к молитве, которую священник, прекрасно понимавший, куда сейчас торопятся служивые, постарался не затягивать. Но даже во время этой краткой службы Борис Семенович не мог успокоиться, и подходил то к одному, то к другому воеводе, и что-то шептал им на ухо. Артемонову он сказал следующее:
– Матвей Сергеевич, отдай распоряжения по своей роте, ей еще не скоро в дело вступать, а сам поезжай пока с Никифором. Мне самому некогда, а боюсь за него: татар увидит – удержать трудно его будет, чтобы за ними не погнался. Но нужно, Матвей, очень нужно! Да прямо сейчас выезжайте, по дороге помолитесь.
