Артемонов стоял возле носилок, на которых лежал раненный в ногу князь Борис. Неподалеку, накрытый ротным знаменем, лежал труп капитана Ивана Кларка, над которым, безуспешно подавляя рыдания, склонился Иван Джонс. Князь Шереметьев, несмотря на ранение и гибель сына, многих друзей и сослуживцев, был в эту минуту весел, да и Матвей не мог скрыть своего приподнятого настроения. Крепость была взята, увенчался успехом долгий тяжелый труд и многочисленные лишения, а еще – этот успех означал для обоих снятие царской опалы. В случае Шереметьева, речь шла о спасении чести большого и славного рода, и сама смерть Никифора, которой, конечно, долгие годы предстояло колоть холодным лезвием сердце его отца, приобретала смысл. Татар же, по общему мнению, бояться теперь не следовало: степняки были не сильны в осаде и штурме крепостей, а потому можно было не сомневаться, что вскоре они уйдут в поисках более легкой добычи, даже если и решаться перед этим попугать русских приступом.
– Матвей Сергеевич, неужели у татар такие доспехи хорошие появились? – прокричал с башни прапорщик Наумов.
С нехорошим предчувствием, Артемонов быстро поднялся по лестнице на стену, чтобы убедиться, что предчувствие это его не обмануло: на холме за рекой, поблескивающей на солнце серебристой извивающейся лентой, приближался к крепости многотысячный отряд литовцев.
