Не холодным, но промозглым зимним вечером, в сгущающихся сумерках, разграбленная и наполовину сожженная Вильна, столица Великого Княжества, выглядела мрачно. Предместья были заполнены черными остовами погоревших деревянных домов, обильно припорошенных мокрым снегом. Торчащие под разными углами балки и остатки стен, и налипшие на них сугробы создавали причудливые и жутковатые черно-белые картины. Везде было полно воронья, а на улицах стояла глубокая, почти непролазная грязь, в которой легко тонули трупы лошадей и собак, и кое-где торчали вверх их копыта или лапы. Крепостные стены и каменные дома ближе к Замковой горе были густо покрыты копотью и все тем же мокрым снегом. Людей в этих останках еще недавно богатого и шумного города почти не было: те, кто не успел покинуть его до подхода московских и казачьих войск, пали жертвой победителей, или были захвачены ими в плен. Но и самих московитов и казаков в городе было мало. Две воюющие стороны словно не могли понять до конца, кому же принадлежит город. Русские были как будто сами немного испуганы своим успехом, и не верили до конца, что заняли они не один из древнерусских городов, хотя и пробывший несколько столетий под властью литовцев и поляков, как Полоцк или Витебск, а самую настоящую столицу далекого и грозного княжества. Шляхта же, весьма сильная в округе Вильны, тоже не могла взять в толк того, что московит способен не только отбить пару слабых крепостей на востоке страны, но вот так, совершенно бесцеремонно, пробить рукой в грубой железной перчатке грудь Великого Княжества, и сжать его сердце. В общем же город был после штурма до того мрачен и, к тому же, небезопасен из-за отрядов шляхты и увлекшихся грабежом казаков, что сам царь, после парадного въезда, не пожелал остановиться в нем, и встал лагерем неподалеку. Вполне возможно, что и сам Алексей не очень-то верил в то, что все это происходит с ним самим и с московским войском наяву, и потому опасался пока жить в этом странном, ни на что не похожем городе.
В этот вечер по улицам Вильны, разбрызгивая грязь, скользя и падая на поворотах узких улиц, несся отряд всадников, одетых в кафтаны московского покроя из дорогих и ярких – точнее говоря, бывших яркими до столкновения с уличной грязью – тканей. Некоторые из наездников были без доспехов, а на некоторых поблескивали рейтарские латы или кольчуги. Один выделялся среди остальных, и был, по видимости, монахом или священником, наряженным во все черное и безоружным. Кавалькада добралась, наконец, потеряв чуть ли не треть всадников по дороге, до каменного дома, бывшего, вероятно, до взятия города богатым и изящным, но сейчас выглядевшего также удрученно и грязно, как и прочие здания Вильны. На крыльце, между изящных каменных колонн, появился, сильно хромая, высокий шляхтич в шапке с пером, сопровождаемый двумя офицерами, и церемонно пригласил приехавших войти. Только несколько из них сошли с коней, большая же часть отряда осталась на улице, молчаливо распределившись так, чтобы вовремя заметить приближение опасности с любой стороны.
Гости вошли в дом, и, с помощью подбежавших слуг, с облегчением сняли с себя отсыревшие охабни. Возглавлял пришедших статный дворянин, державшийся с большим достоинством и выправкой даже в таких сложных обстоятельствах, и даже, как казалось, ухитрившийся сохранить одежду в большей чистоте, нежели его спутники. Он был бы чрезвычайно похож на ливонского немца, если бы его не выдавали широченные московские скулы. При нем, все время рядом, словно правая рука, находился худощавый человек с узким, продолговатым лицом, и глазами слегка на выкате. Выражение его лица было бы приятно, если бы улыбка его не отдавала так хитростью, а глаза не были бы такими водянистыми. Одежда и украшения дворянина отличались дороговизной, впрочем, не показной и не бросавшейся в глаза. За ними шли еще двое. Один был высок и отличался очень длинным, загнутым вниз носом. Одет он был с подчеркнутой щеголеватостью, а держался хотя и высокомерно, но с проскальзывающей временами юношеской порывистостью и неуверенностью в себе. Рядом с этим высоким дворянином, время от времени поддерживая его за локоть, находился молодой человек, вероятно, монах, однако, судя по богатству украшений – немалого архиерейского чина, с пышными черными волосами и бородой. Как ни старался этот юноша напускать на себя монашескую грустную строгость, его раскрасневшееся, полное жизни лицо свидетельствовало о том, что иноку еще много предстоит сделать на пути умерщвления плоти. Последним шел не молодых уже лет рейтарский офицер с темно-русой бородой, широким крупным носом и свежим, едва зажившим шрамом через всю правую половину лица.
– Сожалею, милостивые государи, что не могу оказать вам лучшего гостеприимства! – поприветствовал вошедших высокий шляхтич, – Прошу вас, тем не менее, оказать нам честь, и разделить с нами скромную трапезу.
