– Да, да… - машинально выговорил он, так же машинально отпустил девушку, договорил почти беззвучно: - Простите… - И не увидел, а почувствовал, как кто-то пригласил ее тут же.
Всего пять метров, несколько шагов было до того столика, где сидел человек с полным белым лицом, было несколько шагов осенней карпатской грязи, засосавшей орудия, тела убитых, сброшенные в воду лотки со снарядами. Там среди убитых лежал на станинах раненый лейтенант Василенко…
Крупная рука этого человека поднесла папиросу ко рту. Потом он, раздумчиво сдвинув брови, налил в бокал боржом. Не отводя глаз от танцующих, выпил, медленно вытер губы салфеткой. Помнил ли он сожженную деревню Жуковцы? Ночь в окружении и страшное серое октябрьское утро в Карпатах, когда орудия увязли на лугу и немецкие танки расстреливали их?..
Он курил и отхлебывал боржом, лицо исчезало в дыму, маленькая лаковая сумочка лежала на краю стола рядом с его локтем. Чья это сумка - жены, знакомой? Она, видимо, танцевала с кем-то.
– Капитан Уваров!..
Сергей не услышал своего голоса, только понял, что сказал это после того, как человек этот, вскинувшись, двинул локтем по столу, от движения бокал с боржомом опрокинулся на скатерти.
– А, ч-черт! - выругался он и, перекосив губы, закрыл мокрое пятно салфеткой. - Что вам? - спросил громко, обтирая сумочку. - В чем дело?
– Не узнаете? - сказал Сергей чересчур спокойно. - Правда, я не в военной форме. Трудно узнать.
– Подожди… Подожди, что-то я припоминаю… что-то в тебе знакомое… - заговорил Уваров; голубые его, покрасневшие глаза сверху вниз метнулись по лицу Сергея, по его груди, и что-то дрогнуло в них. - Капитан Вохминцев? Ты?! - налитым изумлением голосом воскликнул Уваров, вставая; раскатисто захохотал, протянул через стол руку. - Ты здесь? Демобилизовался? Из Германии?..
Сергей стоял не шевелясь; глядел на уверенно протянутую ему широкую ладонь, и в ту же минуту в его сознании мелькнула мысль, что Уваров все забыл, и, чувствуя холодный, колющий озноб на щеках, стянувший кожу, сказал тихо:
– Сядем. Поговорим. Я демобилизовался, - хрипло добавил он. - Из Германии.
И Уваров, отдернув руку, опустился на стул, сказал резким, командным голосом:
– Что за чепуха, хотел бы я знать! Не узнаешь? Контужен? Ты что?
– Мы никогда не были на "ты", - сказал Сергей, напряженно, неторопливо закуривая, с удивлением видя что руки его дрожат. - Мы не были друзьями.
– Ах, дьявол! - качнув головой, преувеличенно весело засмеялся Уваров и откинулся на стуле. - Обиделся, что ли? Все ерунда это! Давай выпьем за встречу, за то, чтобы на "ты". А? И не будем показывать свою интеллигентность!
Уваров поставил перед Сергеем рюмку, потянулся за графинчиком, добродушно морщась, но в то же время голубизна глаз стала жаркой, мутноватой, и по тому, как он внезапно захохотал и потянулся за графинчиком, угадывалось настороженное беспокойство в кем.
– Не пью, - проговорил Сергей, отодвинув рюмку.
– Да ты что? Трезвенник? Нич-чево не понимаю! - досадливо поразился Уваров. - Встречаются два фронтовика, один не пьет, другой обижается, у третьего печенки, селезенки. Что происходит с фронтовиками? - Он накрыл своей ладонью руку Сергея, спросил с доверительным простодушием: - Может, перехватил уже. Давно здесь веселишься?
– Брось, Уваров! Ты все помнишь! - сухо произнес Сергей и высвободил руку из горячей тесноты его ладони.
Уваров с судорожной усмешкой спросил медлительно:
– Ты пьян?
– Помнишь, на станинах лежал Василенко, когда я со взводом вытаскивал орудия из окружения? Помнишь?
– Ты пьян, - через зубы выговорил Уваров и, оглядываясь, крикнул зычно: - Метрдотель, подойдите ко мне!
Он встал, застегивая китель.
За соседними столиками посмотрели в их сторону. Сергей твердо сказал:
– Если ты позовешь метрдотеля, я выйду на эстраду и скажу, что ты убийца. Я это сделаю.
– Ты что? - злым шепотом спросил Уваров, снова тяжело садясь. - Будешь вспоминать Жуковцы? Будешь перечислять фамилии убитых? Обвинять меня? Нет, милый, надо обвинять войну. Так ты можешь обвинить половину строевых офицеров, в том числе и себя. У тебя гибли солдаты? А? Гибли?
– В одну могилу врагов и друзей не положишь, - сказал Сергей с трудом. - Братской могилы не получится. - Он глубоко затянулся дымом, чтобы перевести дыхание, договорил отчетливее: - Ты сам взялся поставить батарею на прямую наводку, не зная, где немцы. Когда Василенко сказал тебе в глаза, что ты дуб и ни хрена не смыслишь, ты пригрозил ему трибуналом…
– Не было этого! Вранье!
– Вспомни еще - утром танки окружили Жуковцы и прямой наводкой расстреляли людей и орудия. Всех - двадцать семь человек и четыре орудия. Но Василенко даже в болоте стрелял. А ты притворился больным и как последняя шкура просидел сутки в блиндаже. Бросил людей… А потом? Все свалил на Василенко - под трибунал его! Мол, он командир первого взвода, погубил батарею. В штрафной его! Ты, конечно, знаешь, что Василенко погиб в штрафном.
– Вранье!
– Ты отправил Василенко в штрафной. А в штрафной должен был пойти ты.
– Вранье!
