– Та-ак! Оклеветать?.. Меня?.. - выкрикнул Быков, выкатив белки, и потряс в воздухе пальцем. - Поймать! Свидетелей сфабриковали? Не-ет! Деньги не мои! Номерок не пройде-ет, Николай Григорьевич!.. Я вам… вы меня семьдесят лет помнить будете! Я вас всех за клевету потяну, коммунистов липовых! Вы меня запомните… На коленях будете!.. Я законы знаю!
Он попятился к двери, распахнул ее спиной, задыхаясь, крикнул на весь коридор накаленным голосом злобы:
– Клеветники! За клевету - под суд! Под суд!.. Честного человека опорочить? Я законы знаю!..
И все стихло. Тишина была в квартире.
Константин со смуглым румянцем на скулах закрыл дверь, посмотрел на Сергея, на Николая Григорьевича. Тот, по-прежнему стискивая в кулаке газету, проговорил шепотом:
– Этот Быков… дай волю - разграбит половину России, наплевав на Советскую власть. Когда же придет конец человеческой подлости?
– Ты ждешь указа, который сразу отменит всю человеческую подлость? - спросил Сергей едко. - Такого указа не будет. Ну что, что ты будешь делать, когда тебя оплевали с ног до головы? Утрешься?
– Не говори со мной, как с мальчишкой. - Николай Григорьевич слабо потер левую сторону груди, сказал Константину своим негромким голосом: - Соберите деньги, Костя. Ах, Костя, Костя, не подумали? Не надо было объясняться с Быковым, выкладывать ему карты, это все напрасно. Это мальчишество. Соберите деньги и немедленно отнесите их в ОБХСС или в прокуратуру. Это нужно сделать. Иначе к вам прилипнет грязь, не отмоетесь. Вы меня поняли, Костя?
– Я идиот! - яростно заговорил Константин, собирая с пола деньги, и постучал себя кулаком по лбу. - Экспонат из зоопарка! Слон без хобота! Зебра с плавниками!
– Хватит! Началось самоедство! - прервал Сергей раздраженно. - Будем кричать "караул"? Действуй, и все! Это отец, старый коммунист, боится, что к нему прилипнет грязь!
– Сергей! - с упреком произнес отец, и лицо его посерело. - Замолчи! - И очень тихо, виновато добавил: - Пожалуйста, замолчи…
Сергей увидел седину в его волосах, землистое, дернувшееся лицо, его руку, поднятую к левой стороне груди, к пуговичке на потертой и застиранной пижаме, сказал отворачиваясь:
– Прости, если это тебя…
И Николай Григорьевич как-то стесненно в грустно улыбнулся:
– Когда-нибудь ты поймешь, что значит для коммуниста душевная чистота.
Дверь захлопнулась - безмолвие исходило из другой комнаты, не доносилось шуршания газеты; затем скрипнули пружины: должно быть, он лег.
И этот звук пружин, и нахмуренное лицо Сергея, и видимое нездоровье Николая Григорьевича, и отвратительная сцена с деньгами, и ощущение своей легкомысленности и глупости - все это вызвало в Константине чувство стыда, неприязни к себе, будто пришел и грубо разрушил что-то здесь.
– Наворотил я тут у вас! - проговорил он. - Гнал бы ты меня к такой хорошей бабушке. Сам виноват - какая тут… философия? По уши в дерьмо провалился, так самому и расхлебывать это дерьмо! Не невинная девочка. Ладно, пойду.
– Подожди! - остановил Сергей. - Подожди меня. Накурился и зазубрился до тошноты. Ночь не спал над конспектами. Пойдем подышим воздухом… Отец! - позвал он, подойдя к двери. - Мы пошли. Слышишь?
Было молчание.
– Отец! - снова позвал Сергей и уже обеспокоенно распахнул дверь в другую комнату.
Отец сутулился возле письменного стола, позванивала ложечка о пузырек, в комнате пахло ландышевыми каплями.
– Иди, иди, я слышу.
– Тебе бы полежать надо, отец. Вот что!
– Оставь меня.
Сергей вышел.
Прижатая к крышам чернотой туч узкая полоса неба просвечивалась водянистым закатом. Было зябко, мокро, от влажных заборов несло запахом летнего ливня.
Они шли по тротуару под темными и тяжелыми после дождя липами.
– Ну, что думаешь делать? - спросил Сергей. - Как дальше?
– Не знаю. В наш железный двадцатый век длинные диалоги не помогают.
– Понимаешь, что ты наерундил? Решил бросить институт? Три года - и все зачеркнул?
– Сам, Серега, не знаю! Сяду опять за баранку. Надоело мне все! Вот так надоело!
Константин провел пальцем по горлу, оступился ногой в лужу, выскочил из нее, потряс ногой с остервенением.
– Везет! Все лужи - мои. Есть счастливцы, которым вся пыль - в глаза! Не проморгаешься… Ну а ты… Ты институтом доволен? Только откровенно. Или так - не чихай в обществе? Привычка?
– Привык. Уже привык. Даже больше, чем привык. Что морщишься?
– Ну?
– Что ну?
– Размышляю. Туды бросишь, сюды. Куда? Куда бедному мушкетеру податься? Откровенно? Баранку крутить - убей, надоело! Тоска берет, хочется лаять, как вспомнишь! Институт? Конспекты, учебнички - жуткое дело вроде разведки днем. Сидеть за партой - седина в волосах. Денег была куча, сейчас одна стипендия в кармане. Идиллия! А хочется какой-то невероятной жизни.
– Какой жизни?
– Вон, читай - дешево, выгодно, удобно! Это относится к таким, как я…
Константин рассмеялся, моргнул на рекламу авиационного агентства - неоновые буквы над корпусом электрического самолета вспыхивали, перебегали по высоте восьмиэтажного дома.
Они шли безлюдным переулком, в сыром воздухе отдавались шаги.
