Увидев в дверях Константина, промокшего, в помятом, облепленном влажными пятнами грязи плаще, увидев его набухшие грязные ботинки, набрякшие водой брюки, ахнула, уронила полотенце на посуду, зашевелила мягким ртом:
– Костенька… Костя… Что это?.. Что это?
– К дьяволу "Костенька"! - крикнул он, швыряя заляпанный грязью чемодан на ковер. - Где этот паук? Я спрашиваю - где? Где эта харя?
– Костя… Костенька, что ты? Что ты… на работе он… - поднеся к подбородку пухлые руки, как бы защищаясь, выговорила Серафима Игнатьевна. - Что, что ты?.. Разденься! Мокрый весь, господи!
– Ладно, - сказал Константин, посмотрел на свои ноги и вытер один ботинок о ковер на полу. - Ладно, - обещающе повторил он и вытер о ковер другую ногу. - Эта тряпка, кажется, стоит тысяч пять. Все равно - ворованная. Ясно? Дошло? А я подожду вашего супруга! - Он схватил чемодан, оглянулся бешеными глазами. - У меня есть время, милая Серафима Игнатьевна. Я подожду!
В коридоре он тоскливо замялся против двери Вохминцевых, не решаясь войти, стоял, пытаясь успокоиться, потом все же постучал несильно.
– Можно?
– Войдите.
Сергей лежал на диване, листал толстый учебник по горным машинам и одновременно, наматывая волосы на палец, сбоку заглядывал в тетрадь. Константин сначала, чуть-чуть приоткрыв дверь, увидел его утомленное лицо и пепельницу на стуле, заваленную окурками, вошел совсем бесшумно, спросил шепотом:
– Здорово. Ты один?.. Один?..
Отбросив книгу, Сергей пристально взглянул на Константина, опустил ноги с дивана, изумленный.
– Подожди, насколько я понимаю, ты удрал в Одессу? Ты откуда? Ну и видик у тебя, хоть выжимай! Что там, землетрясение? Раздевайся!
– Один? Больше… никого?.. - переспросил шепотом Константин, скашивая брови на дверь в другую комнату. - Аси и отца нет?
– Никого. Да раздевайся! Чихать начнешь завтра как лошадь. Вон влезай в отцовскую пижаму! - грубовато приказал Сергей. - Ну что стряслось? И вообще, что напорол с институтом?
– Плащ сниму, пижаму не надо, а под копыта дай старую газету - твоя Ася насмерть убьет за лужи! - И Константина передернуло. - Вот, Серега! Если я сегодня не изобью Быкова - понял? - буду последняя сволочь. Я влип, как цыпленок…
– Что? Куда влип? - Сергей нахмурился. - Говори яснее!
– Чемоданчик, который он мне сунул для дальнего родственничка, был не с маслом, не с хлебом - с отрезами бостона! И этот домик, куда я приехал, - спекулянтский. Удрал, как заяц, фамилию свою забыв!
– Дурак ты чертов! - выругался Сергей. - Совсем ошалел, что ли? Чемодан чужой повез… Ты что, не знал, что такое Быков?
– Пойдем, - попросил Константин, пощипывая усики. - Пойдем в павильон к Шурочке. Пообедаем. И поговорим…
– Никуда не пойдем!
Сгущались в комнате сумерки, дождь перестал, и лужи во дворе, влажный асфальт, мокрые крыши домов блестели, отражая после грозы тихое вечереющее небо.
Сергей открыл форточку, свежо потянуло речной сыростью, звучно шлепались об асфальт редкие капли, обрываясь с карнизов. Он повторил:
– Никуда не пойдем. Пообедаем здесь. И поговорим здесь. Ты мне еще ни черта не объяснил, почему удрал из института. Завтра сдавать горные машины. Знаешь это? Или спятил?
Константин с ироническим выражением полистал толстый учебник, насмешливо заглянул в записи Сергея, сделал движение головой, будто кланяясь в порыве светской благодарности.
– Целую ручки, пан студент, целую ручки… Вечер добрый. Желаю пятерку. Что ж, - он вежливо улыбнулся, - каждый умирает в одиночку. Но если уж ты стал равнодушным - наступил конец света. Целую ручки. - И, язвительно кланяясь, потоптался на газете, зашуршавшей под его грязными ботинками.
Сергей, не расположенный к шуткам, ударил его по плечу, заставил сесть на стул.
– Иди… знаешь куда? Гарольд Ллойд, юморист копеечный! Сиди, никуда не уйдешь. Пока сам не выгоню, понял? Будем обедать.
Но он не прогнал Константина ни через час, ни через два - сидели после обеда и разговаривали уже при электрическом свете, когда вспыхнули первые фонари на улице и во дворе зажглись в лужах оранжевые квадраты окон.
– Так где эти деньги? - спросил Сергей.
– Вот. Десять тысяч. - Константин достал из внутреннего кармана пачку, положил на стол. - Вот они, десять косых.
– Спрячь, - быстро приказал Сергей. - Кажется, отец!..
Хлопнула дверь парадного, шаги послышались в коридоре, потом - покашливание за стеной, стук снимаемых галош возле вешалки.
– Отцу ни слова, - предупредил Сергей. - Ясно?
– А! Знакомые все лица, и Костя у нас! - сказал Николай Григорьевич, входя с потертым портфелем и газетой в руке и близоруко приглядываясь. - Что-то ты редкий у нас гость! Обедаете? Отлично. Я перекусил в заводской столовой.
– Что значит перекусил? - возразил Сергей. - Когда?
