— Что же до твоих бдительных... то после этого начального периода нам потребуется полиция из людей. Я намерена отдавать предпочтение бдительным.
— Вооруженным палками? — спросил Стюарт.
— Не стоит недооценивать добрую дубинку.
— Значит, мои люди будут подходить ко всяким парням и их обыскивать, так? А что будет, если парень достанет нож?
— Все зависит от того, какова цена твоему человеку. Да, он вполне может погибнуть.
Сирокко еще раз дала им время все обдумать. Великим искушением было встать в позу и рявкнуть: нет у вас никакого выбора! Но они и так это знали. Лучше бы им самим найти способ со всем смириться — или если не со всем, то хотя бы с частью.
— Значит, будут и законы, и суды? — спросил Стюарт.
— Пока — нет. Я уже описала в общих чертах законы касательно рабства и убийства. Временно их предстоит проводить в жизнь на месте преступления, а судьями будут титаниды. Но очень скоро мы разработаем свод законов, организуем процедуру ареста и нечто вроде судебного процесса.
— По мне лучше бы ввести законы и суды прямо сейчас, — сказала Трини.
Сирокко удостоила ее лишь взгляда. Она не стала распространяться, что существует и более жесткая альтернатива, которую она уже долгое время обдумывала — и от которой еще окончательно не отказалась. Она называла эту альтернативу Приговором Конела. Титаниды способны были выносить суждения, которым Сирокко полностью доверяла. Если они говорили, что того или иного человека следует казнить, она не сомневалась в их правоте. Нельзя было и сомневаться, что так все вышло бы и быстрее, и проще.
Она даже не знала, плохо ли это. Сирокко верила в добро и зло, но «хорошо» и «плохо» сюда никаким боком не подходили. Трини жаждала санкции закона потому, что этого требовало ее воспитание. Воспитание Сирокко тоже этого требовало, и она считала, что закон необходим, если люди хотят жить вместе. Но она ему не поклонялась. У Сирокко не было ни тени сомнения, что внутреннее чутье титаниды на зло, живущее в каком-то конкретном человеке, позволяет ей вынести решение, которое будет вернее решения суда из двенадцати присяжных.
Но Сирокко почему-то не казалось, что так будет лучше. Поэтому она избрала более трудный путь.
— Со временем будут и законы, и суды, — сказала Сирокко. — Будут и адвокаты — но в свое время. А пока все зависит от вас.
Трини и Стюарт переглянулись.
— Ты имеешь в виду нас двоих? — поинтересовался Стюарт. — Или всех граждан?
— И вас двоих тоже. Если вы какое-то время со мной продержитесь, то у вас будет прекрасная перспектива встать у руля, когда я уйду.
— Уйдешь? — переспросила Трини. — Когда же ты это сделаешь?
— Как можно скорее. Поймите, я все это делаю не потому, что мне так нравится. Нет, я это делаю потому, что никому, кроме меня, этого не проделать. А еще... еще по неким причинам, которые пока что вас не касаются. У меня никогда не было желания властвовать. По-моему, все это одна страшная головная боль.
Стюарт становился все задумчивей. Сирокко решила, что ее первоначальное мнение об этом человеке оказалось верным. Он явно жаден до власти. Ее вдруг заинтересовало, насколько высокий пост занимал Стюарт в правительстве до войны. То, что он был в правительстве, сомнений не вызывало, хотя Сирокко никогда его об этом не спрашивала.
У Трини было схожее побуждение, хотя и несколько в иной форме. Сирокко уже двадцать лет ее знала. И только в последние семь скрытое извращение Трини вышло на поверхность. И если все хорошенько обдумать, она просто на удивление здорово справилась. Трини стала матерью-основательницей и руководящей силой за спинами феминисток. В целом женщина она была неплохая. Для того чтобы это понять, Сирокко не требовалась титанида.
То же самое — и Стюарт. Хотя на самом деле Сирокко они не нравились. Ей казалось, что жажда руководить большими группами людей — стремление в основе своей не слишком достойное. Но она знала, что такие люди просто должны существовать. И, когда приходилось, она могла находить с ними общий язык.
— Какую же форму правления ты себе представляешь? — осторожно поинтересовался Стюарт. — Ты отменила частную собственность. Ты что, коммунистка?
