Наконец они оказались у еще более широкого прохода, и Сирокко туда вошла. Около двадцати метров в диаметре, он, казалось, тянется в обе стороны до бесконечности.
— Центральный парк, — пояснила Сирокко. И действительно — вдоль стен росли древоподобные организмы, бледные и флюоресцирующие. Они избегали света. Сирокко указала вперед. — Идем. Осталась всего миля.
Миля вышла странная. Они оказались на верху газового баллона, и сетка у них под ногами была гораздо тверже. И девушки все время подпрыгивали, как будто шли по морю подушек.
Какое-то время спустя коридор расширился, и впереди показался свет. Они оказались в громадном, бесформенном зале. Пол пошел вниз до прозрачной мембраны, которая была иссечена тонкими каналами, пульсирующими от внутреннего давления. Здесь было прохладно — как, впрочем, и всюду внутри пузыря.
— Гостиная Б-24, — сказала Сирокко и принялась осматривать груды разноцветной ткани. А Искра, двинувшись вперед, почти дошла до гигантского окна. Она поняла, что они с Сирокко оказались в носу существа — и слегка ближе к низу. Открывшийся ей вид был замечательным, должно быть, именно такая панорама открывалась перед летчиком, который летал на старинном военном самолете: далеко внизу ползла земля, будто на неторопливом и величественном военном параде, что шел уже шестьдесят тысяч лет.
Тут нога ее наткнулась на что-то твердое под одной из груд ткани. Искра взглянула вниз и охнула. Наткнулась она на человеческую ступню, бурую и высохшую. Пальцы шевелились. Искра чуть подняла взгляд и увидела лицо древнего-древнего старика: совершенно лысого, показывавшего крепкие белые зубы в довольной улыбке.
— Меня зовут Кельвин, деточка, — сказал старик. — А такой красотки, как ты, мне давненько встречать не приходилось.
Искре так и не довелось увидеть большую часть тела Кельвина. Хоть он и двигался, но был так плотно закутан в тряпье, что только голову разглядеть и удавалось.
— Единственная настоящая проблема при такой жизни, — сказал он однажды, — заключается в том, чтобы сохранять тепло. Вот взять старину Свистолета. Вечно ему хочется туда, где похолоднее. Да, Рокки, а как там Август поживает?
Сирокко объяснила, что Август давным-давно умерла. Искра следила за Кельвином и сильно сомневалась, что старик понимает, о чем она говорит. Дальше он взялся расспрашивать про остальных, причем все они уже давно были мертвы. Всякий раз он грустно качал головой. Лишь единожды Сирокко, казалось, расстроилась — и это было, когда Кельвин спросил про Габи.
— Она… она, Кельвин, замечательно поживает. Просто замечательно.
— Ну вот и славно.
Искра почти все про Габи знала, и ответ Сирокко показался ей чистым безумием.
Наконец она поняла, что Кельвин почти так же стар, как и Сирокко. И выглядел он именно на свой возраст.
Хотя в то же время казался достаточно жизнерадостным, вполне бодрым и счастливым. Единственный намек на маразм заключался в расспросах о мертвецах.
Кельвин все шаркал по прохладной пещере, роясь в соломенных корзинах, доставая деревянные чаши и костяные ножи, а также доску для нарезки. Сирокко села рядом с Искрой и негромко заговорила:
— Пойми, Искра, Кельвин вовсе не безумен. Не думаю, что он понимает, что такое смерть. И не думаю, что у него есть хоть малейшее представление о времени. Он живет здесь уже девяносто пять лет, и человека счастливей его я просто не знаю.
— Ага, вот он! — прокаркал Кельвин, доставая большой деревянный сосуд. Затем он вернулся к гладкой поверхности, где скрестив ноги сидели Сирокко и Искра и где Кельвин уже успел расставить чаши с салатом и сырыми овощами, а также массивный кувшин, наполненный тем, что он назвал медом.
— Ну вот и славно, — сказал Кельвин и взглянул на Искру: — Ты бы укуталась во что-нибудь, девочка.
Искра уже начала мерзнуть, но с подозрением поглядывала на кучи тряпья. Кроме того, она уже видела, как из одной груды выползла слепая, бесшерстная мышка. Хотя грязью ткань не воняла.
— Это добро выделяет пузырь, — пояснила Сирокко, натягивая на себя полотнище. — Отличная защита от холода. Давай-давай, она чистая. Здесь все чистое.
— Еще бы, ведь это пузырь, — хихикнул Кельвин. — В пузыре всегда так. — Деревянной ложкой он разливал в чаши густой и ароматный суп. — Вот попробуй… Значит, тебя зовут Искра? Славное имя. Мне нравится. Необычное и яркое — ярче не придумаешь. Это мой особый холодный овощной супец. Сделан из лучших ингредиентов. — Передавая Искре чашу, он снова хихикнул. — Поначалу я всего раз в год опускался до горячей пищи. Затем понял, что давненько ее не готовил, и с тех пор уже не ленюсь.
— По-моему, ты дважды в год до нее опускался, старый дуралей, — заметила Сирокко. Кельвин от души посмеялся замечанию.
— Э, погоди, Рокки. Не может такого быть. Ведь правда? — Кельвин, казалось, ненадолго задумался, затем стал загибать пальцы, но быстро потерял им счет. Искра старалась не смеяться, думая, что этим оскорбит старика. Он был крайне мил, когда сбивался с мысли.
