— Нет, — возразила Сирокко. — Именно так золотые монеты загоняются в чулки и матрасы. Люди припасают то, что имеет твердую цену, и тратят то, что подвержено инфляции.
— Пусть так. Еще я не думаю, что с проблемой образования все обстоит так скверно, как говорили сегодня вечером. Верно, некоторое возмущение есть. Но большинство здешнего народа либо вообще учили английский, либо знают его достаточно, чтобы понимать с пятое на десятое. А на самом деле раздражает только одно — что от них требуют учиться шибко правильному английскому.
— Что ты предлагаешь?
— Понизить требования, предъявляемые к грамотному человеку. Выпускать людей из школы, когда они смогут прочесть рекламный плакат, и не долбить им мозги всякими спряжениями глагола. Конечно, от парня, который явился сюда неграмотным, да и сейчас читатель не ахти…
— Хватит, Конел. — Сирокко прикусила костяшку пальца. — Ты прав. Можно позволить не англоязычным взрослым обходиться минимумом. Их дети узнают больше. Не следовало мне так давить.
— Все мы не без греха.
— Ну-ну, нечего. Что ты еще узнал?
— Большинство предпочитает бартер. Я бы сказал, процентов шестьдесят всех сделок в городе проходят по бартеру. Но набирает силу еще одна валюта. Спирт. Пиво здесь давно пьют. Вино потихоньку становится сносным, но почти всякий раз я не могу разобрать, из чего оно сделано, скорее всего, я просто и знать не хочу. Но теперь все больше ценится что покрепче.
— Спирт, говоришь, гонят? Вот это меня тревожит.
— Меня тоже. Ведь сбывают и метанол. Уже есть ослепшие.
Сирокко вздохнула:
— Что, нужен еще закон?
— Запрет на самогоноварение? — Конел нахмурился и покачал головой. — Тут я применяю твое золотое правило. Минимум закона на исправление непорядка. Вместо запрета на хорошее спиртное — что, поверь мне, в Беллинзоне просто нелепость — лишь запрет на продажу отравы.
— Не выйдет. Нет, раз его уже используют вместо денег. Если товар проходит через столько рук, как ты узнаешь, откуда он взялся?
— Есть такое дело, — признал Конел. — Даже добросовестные виноделы пользуются такими этикетками, которые ничего не стоит подделать… а народ смывает их теплой водичкой, и…
— Это не самая лучшая валюта, — сказала Сирокко. — Думаю, полезней всего начать с общественной разъяснительной кампании. Я вообще-то мало что смыслю в метаноле. Разве его так трудно отличить? Скажем, по запаху?
— Сомневаюсь. Сначала придется как-то убрать вонь примесей.
Некоторое время они думали молча. Конел склонен был оставить все как есть. Он не верил в то, что людей можно защитить от них самих. Его личным решением было пить только из запечатанных бутылок, которые он брал прямо из рук достойного доверия самогонщика. Ему казалось, что и все остальные должны поступать точно так же. Но, может статься, и впрямь нужен закон?
А в целом все вызывало у Конела двойственное чувство. Не то чтобы он раньше сильно любил Беллинзону. Он точно знал, что теперь здесь стало намного лучше. Можно ходить по улицам без оружия и чувствовать себя в относительной безопасности.
Но ведь куда ни сунься, тут же натыкаешься на закон. После семи лет жизни без всяких законов трудно заставить себя без конца о них думать.
Это автоматом подводило Конела к вопросу, который Сирокко явно собиралась вот-вот задать. И она не обманула его ожиданий.
— Ну а что там про меня? Какой мой рейтинг по конелометру?
Выставив вперед ладонь, Конел качнул ею вправо-влево:
— Уже лучше. Десяти-пятнадцати процентам ты очень даже по вкусу. Быть может, процентов тридцать переносят тебя и признают, что, не считая мелочей, ты сделала жизнь лучше. Но остальным ты действительно поперек горла. Кому-то ты вверх дном перевернула фургоны, а кто-то считает, что ты почти ни черта не делаешь. Здесь куча людей, которым куда приятнее, когда кто-то говорит им, что делать с той минуты, как они просыпаются, и до той, как их укладывают спать.
— Пожалуй, их желание сбудется, — пробормотала Сирокко.
Конел ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он еще раз пыхнул своей сигарой и заговорил, тщательно подбирая слова:
— Есть кое-что еще. Думаю… дело в имидже. Ты сейчас — лицо на боку дирижабля. Ты не настоящая.
— Тут мои массовики славно постарались, — кисло отозвалась Сирокко. — Я появилась как большая шишка, по телевизору.
— Не знаю, как там с нормальным ТВ, — сказал Конел. — Но на этом огроменном свистолетовском экране ты им пришлась совсем не по вкусу. Ты как бы над ними. С одной стороны, ты не из народа… а с другой — недостаточно сильна — если это верное слово — чтобы внушать какой-то страх… нет, не знаю, может быть, уважение… — Он замолчал, не в силах выразить свои чувства.
— Тут ты опять подтверждаешь мнение моих специалистов. С одной стороны, я величественна и безжалостна — и народ это ненавидит — а с другой стороны, я несостоятельна как представитель власти.
— Люди в тебя не верят, — продолжил Конел. — Они больше верят в Гею, чем в тебя.
— При том, что Геи они никогда не видели.
— Большинство из них и тебя не видело.
