Так что титаниды лишь патрулировали нейтральную полосу между лагерями и городом. Они редко кого ловили, и очень немногие места на перекличке оказывались пустыми.
Змей снова посмотрел на свой этюд. Три человека висели на веревках в центре лагеря. Два из них были подлинно злы, вспомнил Змей. Третий попросту свалял большого дурака. Он прямо на глазах у титанид убил охранника. Тот безусловно заслуживал смерти — Змей припомнил, что незадачливого убийцу в свою очередь повесили всего лишь несколькими гектаоборотами позже — но закон есть закон. Хотя Змей оставил бы ему жизнь. Но человеческий суд решил иначе.
Змей гневно вырвал листок и отшвырнул его в сторону. Разум его продолжал возвращаться к тому, что знала его душа и о чем смертельно не хотелось думать. Тут скверное место, место страдания. В таком людском месте титаниде жить не следует. Титаниды прекрасно знали, как себя вести. Люди же проводили свои жизни в бесконечной борьбе с животными инстинктами. Вполне могло оказаться, что эти законы, тюрьмы и виселицы представляли собой лучшее решение, какое только возможно при таком парадоксе. Но от того, что она в этом участвовала, титаниду тошнило.
Воззрившись во мрак спицы Диониса, Змей запел песнь печали и тоски по Великому Древу дома. Другие присоединились; руки их были заняты разными мелочами. Пели они долго.
Здесь наверняка можно было сделать что-то хорошее, доброе. Змей не собирался менять мир. И не рассчитывал, что сможет повлиять на человеческую природу, даже если б хотел. У людей своя судьба. Цель Змея была весьма умеренна. Он просто желал, чтобы мир стал чуть-чуть лучше после того, как он в нем побывал. Такое побуждение казалось более чем скромным.
Змей посмотрел в блокнот. Оказалось, он нарисовал улыбающегося человека. Парень носил шорты и полосатую футболку, а на ногах у него были кроссовки. Он лихо мчался по полю, гоня перед собой футбольный мяч.
Робин села справа от самого большого кресла у дальнего конца громадного стола Совета, что находился в Большом зале «Петли». Открыв свой хитроумно сработанный кожаный дипломат — подарок Вальи и Верджинели, — она достала оттуда стопку бумаги и плюхнула ее на полированную столешницу. Затем, нервно оглядевшись, вынула из футляра очки в металлической оправе и аккуратно зацепила дужки за уши.
Робин по-прежнему казалось, что вид у нее в очках просто смехотворный. Еще дома, в Ковене, она испытывала проблемы со зрением, которые были легко поправимы по мере того, как она взрослела. А здесь, даже после визитов к Источнику, с глазами становилось все хуже. И, Великая Матерь, что ж тут удивительного, когда она целыми днями просматривает всевозможные отчеты?
Робин понимала, что это не должно ее удивлять — но все-таки удивлялась. А дело заключалось в том, что теперь именно она — во всех отношениях, кроме главного, решающего, — была мэром Беллинзоны. Робин подозревала, что, родись она христианкой, быть бы ей сейчас папой римским.
Сирокко прекрасно все понимала еще тогда — в тот день, шесть килооборотов назад. Прекрасно понимала… все, до конца. И была непреклонна.
— У тебя есть опыт руководства большой массой людей, — сказала тогда Сирокко. — А у меня его нет. По причинам, которые станут тебе ясны позднее, мне придется удерживать верховную власть в Беллинзоне. Но в великом множестве вопросов я буду полагаться на тебя и твои суждения. И я знаю, что ты это испытание выдержишь.
Да, тогда это было испытание. Но теперь все превращалось в рутину. В ту самую рутину, которую Робин больше всего ненавидела, управляя Ковеном.
Она погладила ладонями столешницу и улыбнулась. Восхитительный стол, изготовленный из лучшей древесины и украшенный такой затейливой резьбой, какая Робин и не снилась. Изготовленный, естественно, титанидами. Но этот стол появился в зале Совета не сразу.
Раньше здесь круглый. Сирокко бросила на него взгляд — и велела немедленно убрать.
— Тут вам не Камелот, — сказала она тогда. — И собрания равных здесь не ждите. Сюда надо принести большой, а главное — длинный стол, с огроменным креслом в дальнем конце.
Робин понимала, что для титанид это вполне естественная ошибка. Существовали пути человеческие и пути титанидские. Титанидам никогда не осознать того психологического преимущества, которое обретала Сирокко, сидя во главе стола.
Тогда-то они и притащили «огроменное кресло». Порой Сирокко в него садилась.
Но в последнее время кресло все чаще оставалось пустым, и Робин вела собрания со своего обычного места справа от трона.
Уже рассаживались и остальные. Прямо напротив Робин в свое кресло, предварительно вывалив на стол пухлую стопку бумаг, скользнула Искра. Она лишь мельком взглянула на мать, кивнула, а затем принялась делать на полях карандашные пометки.
