— Обрати внимание: Валера и Петя из всех подследственных и осужденных к нам вытащили хорошо если каждого пятого и примерно столько же в Аргентину отправили или в Синьцзян, а всех прочих — согласно приговорам.
— Но могли бы больше!
— Нет. Я Петрухе помогала с некоторыми делами разбираться, так вот: трое из пяти там были такие мрази… вспомни хотя бы это, как его, шахтинское дело: они же реально гадили, там люди гибли! Так что и получили по заслугам. Если тебе моих слов недостаточно, то вот еще факт сугубо исторический: Берия в нашем прошлом сразу после занятия должности освободил около трехсот тысяч осужденных. Но это — из полутора миллионов, а остальные, оказывается, осуждены были совершенно правильно. Я тебе проще скажу: если отбросить явных уголовников, то две трети посаженных по политическим статьям — это, на наши деньги, отъявленная либерастня. Причем либерастня идейная — то есть денежки, конечно, они брать не брезговали, однако гадости творили по велению души.
— Ты в этом уверена?
— А кто тебе взорвал водородный реактор в Кузнецке?
— Ну да…
— Ты же сама Карпинскому объясняла, что человек может быть неплохим ученым или инженеров, но полной мразью. Так вот, среди недоучек процент таких мразей просто выше. Некоторых можно если не перевоспитать, то хотя бы запугать достаточно, чтобы он гадости делать побоялся — но у таких перед глазами должен стоять живой пример. А лучше, пример уже не живой… люди должны твердо знать, что наказание за преступление неотвратимо.
— В чем-то ты, наверное, права… но тогда отсидит такой борцун за личное счастье, затаит злобу, а потом выйдет — и снова гадить начнет.
— Не начнет. Вацлав пробил уже через Политбюро создание отдельной службы присмотра за отсидевшими в НКВД. Так что отныне экс-сидельца просто не допустят туда, где он сможет нагадить…
Первого июня к Ирине, которая что-то «творила» на своем «пятом экспериментальном заводе», зашел Люлька:
— Ирина Алексеевна, — начал он очень «официальным» голосом, — я должен вам сказать…
— Что мотор доделал?
— Что? А, примерно это. То есть не совсем. Мы тут с Владимиром Петровичем, ну, с Ветчинкиным, пересчитали ваши лопатки…
— А чего их считать-то? Вон они, обе две на месте.
— Лопатку турбины, я хотел сказать. Владимир Петрович посоветовал несколько изменить каналы воздушные… в общем, если просто покрыть лопатку по платине никель-циркониевым сплавом в плазмотроне, то при температуре в семьсот пятьдесят градусов наработка до капремонта составляет сто пятьдесят часов при пятистах циклах. Или даже двести пятьдесят при двустах.
— Но это же замечательно!
— Но максимальная мощность будет чуть больше семисот пятидесяти лошадиных сил, и я абсолютно убежден в том, что из этой конструкции больше выжать не получится. По крайней мере пока не доведут процесс нанесения вашего покрытия, а что получится дальше, покажут испытания… боюсь, не очень скорые. Но мы сделали другой двигатель, с четырехступенчатым осевым компрессором. Он получился в диаметре на почти пятнадцать сантиметров больше и на полметра длиннее, зато при весе в триста шестнадцать килограмм он те самые тысячу двести сил вполне выдает, и я думаю, что пятьсот часов тоже вполне выдержит.
— Это всё, что ты сказать хотел?
— Нет. То есть, наверное, да. Но если вы согласитесь запустить этот двигатель в серийное производство, то возникает простой вопрос: двигатель уже, можно сказать, есть, а самолета под него нет и неизвестно, когда будет. Ведь вертолету он уже не подходит…
— Тогда у меня вопрос появился. Двигатель — он есть в единственном экземпляре? И сколько времени потребуется для запуска его в серию?
— Если мы говорим о первом моторе, то меня готовы шесть двигателей, включая четыре, прошедших полный капитальный ремонт после испытаний. Причем последние два двигателя уже изготовлены на Омском заводе, и, насколько я знаю, они уже сейчас могут — если поступит такое указание и будут предоставлены нужные материалы — выпускать по два таких двигателя в неделю: они очень мало отличаются от версии в шестьсот сил. Что же касается более мощного двигателя, то оба из уже готовых к испытаниям сделаны в Омске, причем — поскольку вы сразу же запретили делать детали наколенным способом — оснастка под их серийное производство тоже большей частью готова.
— Понятно, а маленькие моторы где? Там же, на испытательной станции?
— Да.
— Тогда пойдем, покажу тебе самолет для этих движков…
Идти пришлось не очень далеко: КБ Люльки с опытным заводом располагалось в четвертой секции Хранилища-13, а экспериментальный завод — в третьей.
— Вот, любуйся, — сказала Ирина, показывая на стоящие в огромном пустом цеху три выглядящие совершенно готовыми машины, — это как раз самолет под твой двигатель. Л-410 Турболёт, правда, когда я их стоила, исходила из параметров вертолетной версии.
— А центровка машины? У меня же двигатели теперь даже чуть меньше двухсот весят…
