Доктор с великим тщанием соединил шторы, постоял около них, желая с определенностью убедиться, что Ночь надежно отделена от комнаты, и наконец, уселся, и в тот же миг зазвякал дверной звонок, и продолжал звякать, пока повар Прюнскваллора не сдернул, стирая с рук сдобное тесто, передника и не достиг входной двери.
Два женских голоса говорили наперебой.
– Только на минутку, только на минутку, – тараторили они. – Шли мимо – По дороге домой – Только на минутку – Скажи ему, мы не задержимся – Нет, конечно, нет; мы не задержимся. Конечно, нет. О нет – Да, да. На один миг – Всего на один миг.
Если бы не то обстоятельство, что один-единственный голос никак не способен выпалить за столь краткий срок такое количество слов, да еще и произнести многие из них одновременно, трудно было б поверить, что голоса эти принадлежат не одному человеку, настолько слитным и однородным казалось ровное их звучание.
Прюнскваллор воздел к потолку руки, глаза его, за выпуклыми стеклами очков, выкатились из орбит.
Голоса, которые Стирпайк услышал доносившимися из коридора, не были знакомы его разборчивому слуху. Со дня, когда он поселился у Прюнскваллоров, Стирпайк, как ему казалось, выявил и изучил всех, кто играл в Горменгасте приметную роль, на это он тратил все время, какое у него оставалось незанятым. Немногие тайны остались сокрытыми от него, ибо Стирпайк обладал присущей лишь старьевщикам способностью к бесстыдному накопительству – из самых разных источников выуживал он обрывки сведений, аккуратно складывая их у себя в уме и используя себе во благо, если представлялся к тому случай.
Когда в комнату вошли двойняшки Кора и Кларис, Стирпайк спросил себя – уж не ударило ли ему в голову красное вино? Он прежде не видел не только их, но никого им подобного. Одеты сестры были в свои неизменные пурпурные платья.
Доктор Прюнскваллор отвесил сестрам изысканный поклон.
– Ваши светлости, – произнес он, – для нас это более чем честь. О да, гораздо, гораздо более, ха-ха-ха!
И Доктор заржал, выражая глубокую признательность.
– Входите же, дорогие мои дамы,
входите, не стесняйтесь. Ирма, милая, какая привилегия, нам улыбнулось двойное
счастье! Почему «двойное», спрашиваешь ты себя, почему «двойное»? А потому, о
сестра, что к нам пришли
Доктор, по опыту зная, что до двойняшек доходит лишь малая часть сказанного, допускал, беседуя с ними, немалые вольности, кои для собственного развлечения смешивал с угодливостью, – чего нипочем не позволил бы себе в присутствии людей, не столь безголовых.
Ирма выступила вперед, и свет очертил ее подвздошный гребень.
– Мы очарованы, ваши светлости; я говорю: мы очарованы.
Она попыталась присесть в реверансе, но слишком тугое платье ей того не позволило.
– Вы знакомы с моей сестрой, конечно, конечно, конечно. Не желаете ль кофе? Разумеется, желаете, и немного вина? Естественно – или что бы вы предпочли?
Тут и Доктор, и сестра его обнаружили, что леди Кора и Кларис, не обращая на них никакого внимания, уставились на Стирпайка, причем не так, как человек смотрит на стену, но скорее как стена смотрит на человека.
Стирпайк, одетый, кстати сказать, в отлично сшитую черную ливрею, приблизился к сестрам и поклонился.
– Ваши светлости, – сказал он, – честь пребывать под одной с вами крышей доставляет мне несказанное счастье. Знакомство с вами навек останется памятным для меня, – и прибавил, словно бы завершая письмо. – Всепокорнейший ваш слуга.
Кларис, не сводя со Стирпайка глаз, поворотилась к Коре.
– Он говорит, что счастлив находиться под одной с нами крышей, – сказала она.
– Под одной крышей, – эхом откликнулась Кора. – Сильно счастлив.
– А почему? – без всякого выражения спросила Кларис. – Разве из-за нас крыша меняется?
– Ничего в ней не может меняться, какой бы она ни была, – ответила ей сестра.
– Мне нравятся крыши, – сказала Кларис, – в них есть что-то такое, что нравится мне больше всего другого, потому что они наверху дома, который покрывают, а мы с Корой любим быть наверху, потому что мы любим власть, и поэтому мы обе очень привязаны к крышам.
– Вот почему, – продолжила Кора. – По этой причине. Нам нравится все, что стоит выше другого, если только это не человек, который нам не нравится, и который стоит на такой высоте, на которой мы сами хотим стоять. Но нас наверх не пускают, хотя, правда, живем мы в стенах замка высоко, о да, очень высоко, около нашего Дерева – наше Дерево растет из стены и оно важнее всего, что есть у Гертруды.
– О да, – сказала Кларис, – у нее ничего такого важного нет. Хоть она и украла всех наших птиц.
