— Да поразит тебя счастливая чума, о кровь моей крови! Что такое есть Время, сестра моя, схожая со мною лицом, чтобы ты говорила о нем с подобным подобострастием? Или нам должно раболепствовать перед солнцем, этим подержанным, перехваленным, позолоченным клубнем, либо сестрою его, сим глупым кружком серебристой бумаги? Проклятие да падет на бессмысленную их диктатуру! Что говоришь ты, о сестра моя, Ирма, Ирма, окруженная слухами, будто патока мухами? — радостно заливался Доктор.
Сестра его с шелестом выпрямилась, изогнув ноздри так, словно в них засвербило от подобного родства. Брат прогневил ее, и снова усевшись перед зеркалом у себя в будуаре, и в сотый раз приложив пуховку с пудрой к своей безупречной шее, она неодобрительно, хоть и благовоспитанно пофыркивала.
— Ну и Саурдуст тоже придет, — продолжала госпожа Шлакк, — потому что он все про все знает. Знает, как что положено делать, лапушка ты моя, и когда что
— Ты всех назвала? — спросила Фуксия.
— Не торопи меня, — ответила старая нянька, подбирая морщинистые губки. — Неужели нельзя подождать минуту? Да, стало быть, выходит пять, с тобой получается шесть, а с его маленькой светлостью семь…
— А с тобой восемь, — сказала Фуксия. — так что ты у нас выше всех.
— Выше кого, выдумщица моя?
— Не важно, — сказала Фуксия.
Пока названные восьмеро готовились в разных частях замка к Встрече, Двойняшки, вытянувшись в струнку, сидели на кушетке и смотрели, как Стирпайк откупоривает длинную, запыленную бутылку. Крепко зажав ее между колен, юноша склонился над нею, ввинтил штопор и вытянул пробку из прижимистого горлышка.
Выкрутив штопор и положив неповрежденную пробку на каминную полку, он отлил немного вина в бокал и пригубил его, сохраняя на бледном лице критическое выражение.
Тетушки, немного клонясь вперед и держа на коленях ладони, следили за каждым его движением.
Стирпайк извлек из кармана позаимствованный у Доктора шелковый носовой платок, вытер губы. Затем поднял бокал повыше и долго разглядывал вино на просвет.
— Что-нибудь не так? — медленно выговаривая слова, спросила Кларис.
— Оно отравлено? — спросила Кора.
— Кто его отравил? — подхватила Кларис.
— Гертруда, — сказала Кора. — Она бы убила нас, если б могла.
— Да только не может, — подтвердила Кларис.
— Вот потому мы и должны получить власть.
— И величие, — добавила Кларис.
— Да, после сегодняшнего.
— После
Они схватились за руки.
— Это хорошего урожая вино, ваши светлости. Весьма удовлетворительного урожая. Я сам его выбрал. Уверен, вы его более чем оцените. Оно не отравлено, любезные мои государыни. Гертруда, отравившая ваши жизни, не догадалась, по счастью, отравить и вино, налитое в эту бутылку. Могу я наполнить ваши бокалы, чтобы мы подняли их за успех сегодняшнего предприятия?
— Да, да, — сказала Кора. — Наполняй.
Стирпайк налил им вина.
— Встаньте, — приказал он.
Пурпурные Двойняшки поднялись, как один человек, и Стирпайк, правой рукой держа бокал у подбородка, а левую сунув в карман, уже открыл было рот, чтобы произнести тост, но ровный голос Коры остановил его.
— Выпьем вино на нашем Дереве, — сказала Кора. — Снаружи сейчас так хорошо. На Дереве.
Кларис, приоткрыв рот, повернулась к сестре. Глаза ее были не выразительней пары грибов.
— Так и сделаем, — сказала она.
Стирпайк не испытал раздражения, напротив, мысль эта даже позабавила его. В конце концов, для него нынче был значительный день. Он немало потрудился, чтобы все подготовить, он сознавал, что будущее его зависит от того, насколько гладко удастся выполнить все им задуманное, и хотя поздравлять себя, пока библиотека не обратилась в уголья, было еще не с чем, он чувствовал, что и ему, и тетушкам следует на несколько минут расслабиться перед работой, которая их ожидает.
Провозгласить тост за этот День на ветвях мертвого Дерева — такая мысль вполне отвечала его представлениям о театральном, уместном и смехотворном.
Им потребовалось всего несколько минут, чтобы миновать Горницу Корней, гуськом пройтись по отлогому стволу и рассесться вкруг столика.
Они сидели, Стирпайк в центре, сестры по бокам, в неподвижном вечернем воздухе. Тетушки, судя по всему, нисколько не боялись головокружительной высоты — просто никогда о ней не думали. Стирпайк же, хоть он и наслаждался положением в целом, старался по возможности не заглядывать в лежащую под ним тошнотворную пустоту. Особенно налегать на вино, решил он, покуда не стоит. На деревянном столе сверкали под теплым светом три бокала. В тридцати футах от них освещенная солнцем стена уходила вверх и спадала вниз, и от основания ее до верхушки глазу не за что было зацепиться на ней, кроме вот этого торчащего точно из ее середины бокового отростка, мертвого дерева, на котором они сидели, да еще отбрасываемых ветвями тончайше прочерченных теней.
