В тот вечер Флэя, возвращавшегося лесом из библиотеки и еще не дошедшего до опушки, застиг сильный дождь, и ко времени, когда он прошел половину пустоши, отделявшей Горменгаст от сосняка, вода уже струями стекала по несомым им костям, булькая в глазницах черепа. Одежда Флэя промокла, в башмаках хлюпало. У самого замка ливень припустил посильнее, скрадывая дневной свет до того, что ничего не было видно шага за два-три. Неожиданный звук за спиной заставил Флэя застыть, но прежде, чем он обернулся, резкая боль в затылке пробила его тошнотой, и Флэй, медленно опав на колени, выронил скелет и без чувств повалился на пузырящуюся землю. Сколько часов или минут пролежал он, Флэю так и не удалось потом уяснить, но когда он пришел в себя, дождь продолжал лить, как из ведра. Он поднял большую, корявую руку к затылку и нащупал вздувшуюся на нем шишку размером с утиное яйцо. Боль стремительными рывками разлеталась от нее по всей голове.
Тут он вспомнил о скелете и, покачиваясь, встал на колени. В глазах еще плыл туман, и все-таки Флэю удалось разглядеть струистые очертания костей Саурдуста. Когда несколько мгновений спустя зрение его совсем прояснилось, Флэй увидел, что голова старика исчезла.
Обряд похорон совершил Баркентин. По коренному его убеждению, зарывать кости без черепа было никак невозможно. Жаль, конечно, будет, если череп придется взять чужой, но главное, все-таки, что тело, когда его предают земле, должно же быть чем-то увенчано. Флэй несколько раз повторил свой рассказ, правдивость которого удостоверялась ссадиной над его левым ухом. Прояснить трусливого похитителя или хотя бы представить, чем руководствовался он, совершая столь безобразное, столь бессмысленное деяние, казалось решительно невозможным. Два дня прошли в бесплодных поисках пропавшего украшения. Стирпайк возглавил отряд конюшенных юношей, отправленный на обход винных подвалов, в которых, согласно его теории, имелось — так он, во всяком случае, утверждал — множество ниш и закоулков, в коих преступник мог спрятать череп. Стирпайку давно хотелось обследовать эти подвалы. Впрочем, предпринятые при свете свечей разыскания в сыром лабиринте уставленных пыльными бутылками погребов и проходов теорию его опровергли, и когда в тот же вечер стал возвращаться, сообщая о безрезультатности своих трудов, один поисковый отряд за другим, постановлено было похоронить кости на следующее утро, независимо от того, сыщется голова или нет.
Можно было, конечно, раскопать одну из могил на кладбище слуг, но сие было сочтено святотатством, и Баркентин решил, что череп небольшого теленка подойдет не хуже любого прочего. Таковым удалось разжиться у Свелтера, и после того, как телячью голову выварили, очистили от последних мясных волокон, высушили и отполировали, и назначенный час похорон приблизился, а между тем никаких следов изначального черепа обнаружить не удалось, Баркентин послал Флэя в комнату госпожи Шлакк — приискать какую-нибудь синюю ленту. Телячий череп подошел почти идеально, ибо был невелик, и прочие кости в сравнении с ним выглядели не такими маленькими, как того опасались устроители похорон. Во всяком случае, старик будет пусть и неоднороден, но укомплектован полностью. Что там ни говори, а наличие головы придает похоронам надлежащую чинность — это вам не то что зарыли и с плеч долой.
Но лишь когда гроб опустили наземь у могилы, вырытой на Кладбище Досточтимых, и лишь когда небольшая толпа безмолвно обступила маленькую, прямоугольную яму, Баркентин подал Сепулькгравию знак, дающий понять, что тому пора выйти вперед и прикрепить телячий череп — синей лентой, найденной на дне принадлежавшей госпоже Шлакк корзинки с шитьем, — к верхнему из уцелевших позвонков Саурдуста. Высокая честь для старика. Погрузившийся в задумчивость Баркентин завязал на своей бороде несколько новых узлов. Он был доволен. Руководствовался ли он неким темным догматом, отыскавшимся в традиции Гроанов, или ему просто нравились ленты, наверное сказать невозможно, но какой бы ни была истинная причина, Баркентин раздобыл где-то еще несколько разноцветных полосок и украсил скелет отца шелковыми бантами, аккуратно повязав их на те кости, которые представились ему наипригоднейшими для подобных прикрас.
Как только Граф закончил возню с телячьим черепом, Баркентин склонился над гробом, чтобы полюбоваться достигнутым результатом. В общем и целом, неплохо. Череп малость великоват, но смотрится хорошо. Свет позднего вечера приятно играет на нем, особенно эффектно подчеркивает он зернистость костной ткани.
Граф безмолвно стоял чуть впереди толпы, и Баркентин, вогнав костыль в землю, попрыгал вокруг оного и оказался лицом к лицу с принесшими гроб челядинцами. Одного взгляда его холодных глаз хватило, чтобы подтолкнуть их к могиле.
— Прибивайте крышку, — рявкнул Баркентин и вновь заскакал на иссохшей ноге вокруг костыля, железный наконечник которого мотался в мягкой земле, выворачивая клиновидные комья грязи.
