— Я заказал для вас троны. Изготавливаться оные будут в тайне, а поскольку я настоял, чтобы их сковали из чистейшего золота, работа эта займет определенное время. Здесь у меня эскизы, которые прислал мне золотых дел мастер, непревзойденный доныне в своем художестве. Выбор, о мои светлости, за вами. Впрочем, в выборе вашем я не сомневаюсь, ибо хоть каждый из тронов и представляет собой совершеннейшее творение искусства, но ваш вкус, ваше чувство пропорций, ваша способность вникать в самомалейшие тонкости, внушают мне уверенность в том, что вы изберете троны, не имеющие себе равных между престолами мира.
Разумеется, эскизы Стирпайк выполнил сам, потратив на них больше времени, чем собирался, ибо стоило ему приступить к работе, как он ею увлекся, и если бы Доктор или сестра его заглянули в комнату юноши в ранние часы этого утра, они обнаружили бы его склонившимся над столом, над разложенными аккуратными рядками циркулями, угольниками и транспортирами, — обнаружили бы с головою ушедшим в работу, с холодной точностью ведущим вдоль линейки превосходно заточенным карандашом.
Итак, Стирпайк с проворным тщанием — ибо к плодам своих трудов он всегда относился с заботой — развернул эскизы перед вытаращившими глаза Тетушками. Руки его отличались сегодня особенной чистотой, ногти на странно заостренных пальцах были немного длиннее обычного.
Кора с Кларис мгновенно оказались по бокам от него. Лица их не выражали ничего вообще. Все, что можно было обнаружить на них, принадлежало анатомии и только ей. Троны смотрели на Тетушек, тетушки смотрели на троны.
— Я не имею сомнений по части выбора вашего, ибо ничего подобного в истории золотых престолов доселе видано не было. Выбирайте, ваши светлости — выбирайте! — сказал Стирпайк.
Кора с Кларис одновременно ткнули пальцами в самый большой из трех тронов. Он и на листе-то уместился с трудом.
— О, как вы правы! — вскричал Стирпайк. — Как же вы правы! Да, это единственно верный выбор. Завтра я повидаюсь с мастером и извещу его о вашем решении.
— Хочу, чтобы мой был готов поскорее, — сказала Кларис.
— Я тоже, — сказала Кора, — как можно скорее.
— Я полагал, что все уже объяснил вам, — сказал Стирпайк, беря их под локотки и устанавливая перед собой, — я полагал, что объяснил вам — троны из кованного золота так вдруг не делаются. Над ними работает мастер, художник. Разве вам хочется, чтобы величие ваше пало жертвою пары кустарных, нелепых сидений ярко-желтого цвета? Разве хотите вы снова стать посмешищем Замка — и лишь потому, что вам не достало терпения? Или вам нужно, чтобы Гертруда и все остальные взирали на вас снизу вверх, разинув рты и завидуя, когда вы воссядете, возвысясь над всеми, точно порфироносные королевы, коими вы безусловно являетесь?.. У вас все непременно должно быть самого лучшего качества. Вы поручили мне возвысить вас до положения, каковое причитается вам по праву. Так предоставьте же все мне. Когда придет час, мы нанесем решающий удар. Пока же пусть покои ваши остаются для Горменгаста как бы невидимыми.
— Да, — сказала Кора. — Я тоже так думаю. Они должны быть невиданными. Наши покои.
— Да, — сказала Кларис. — Потому что мы сами такие. Покои должны быть такими, как мы.
Она умолкла, но рта не закрыла, казалось, нижняя ее челюсть вдруг умерла.
— Потому что кроме нас тут и нет никаких достойных людей. И об этом никто забывать не должен, верно, Кора?
— Никто, — согласилась Кора. — Ни один человек.
— Вот именно, — подхватил Стирпайк, — и первейший долг ваш состоит в том, чтобы обновить Горницу Корней.
И он вперился в них настоятельным взглядом.
— Корни необходимо подкрасить. Даже самый малый из них, потому что в Горменгасте нет больше комнаты, столь удивительно заполненной корнями.
К удивлению юноши, Двойняшки его не слушали. Они стояли перед ним, и каждая держала другую за долгие, круглые, точно бочонки, бока.
— Это он нас заставил, — повторяли они. — Он заставил нас сжечь книги нашего дорогого Сепулькгравия. Нашего дорогого Сепулькгравия книги.
В это самое время Граф с Фуксией сидели на двести футов ниже и на милю в стороне от Тетушек и Стирпайка. Его светлость, прислонившись спиною к сосне и подтянув к подбородку колени, смотрел на дочь с нехорошей улыбкой на изысканно очерченных губах. Ступни Графа покрывали обсыпавшие их со всех сторон холодным, темным, ровным слоем сосновые иглы, кое-где перемежавшиеся увядшей веточкой папоротника или тускловатым грибом, на пепельной шляпке которого уже проступил зимний пот.
