Дело было не только в величине. Быть может, еще сильнее потрясло его открытие, что он находится выше соседней комнаты. Сквозь мрак он вглядывался в девочку со свечой, заливавшей багрецом лиф ее платья. Пол, по которому она медленно, но твердо ступала, казалось, тянулся за ее спиной в бесконечность, и не только за спиной — но и вправо, и влево. Девочка шла внизу, и балкончик, в нескольких футах от Стирпайка рассекавший пространство между ним и нею, представился ему такой неожиданностью, что ощущение нереальности, испытанное, когда он только что пришел в себя после обморока, снова охватило его. Но звук шагов был вполне реальным да и свет, игравший на нижней губе девочки, заставил Стирпайка вернуться к действительности. И даже в том затруднительном положении, в которое он попал, юноша невольно гадал — где он ее уже видел? Тени, внезапно сместившиеся на лице ее, что-то пробудили в памяти Стирпайка. Мысли заскакали в его голове. Несомненно, к балкону ведут ступеньки. Девочка направляется сюда. И определенно знает, куда направляется. Она не колеблется. Не боится. Значит, это ее комната. Но зачем она здесь в такой час? Кто она? Стирпайк неслышно притворил дверь.
Где же он видел это красное платье? Где? Где? Совсем недавно. Он услышал, как девочка поднимается по ступеням. Оглядел комнату. Спрятаться некуда. На глаза ему попалась покоившаяся на столе книга. Ее книга. Он увидел крошки там, где лежала на скатерти булка. Приподнявшись на цыпочки, он полупробежкой метнулся к окну. Пустота опустившегося на башни темного воздуха, наполнила его дурнотой, пробудив воспоминания о проделанном им восхождении. Он отвернулся от окна. Вслушиваясь в шаги на балконе, он все продолжал повторять себе: «Где? Где? Где я видел это красное платье?» — и в миг, когда девочка остановилась у двери, вспомнил и сразу мягко упал под окном на колени и локти. Приняв неудобную позу, он откинул в сторону обмякшую руку и закрыл глаза, подделав обморок, от которого так недавно оправился.
Он видел ее сквозь круглый глазок в стене Восьмиугольной Комнаты. Леди Фуксия Гроан, дочь властителя Горменгаста. Мысли перегоняли одна другую. В тот раз она пребывала в смятении. Ее разъярило рождение брата, она убежала от отца по коридору. От этой сочувствия не дождешься. Она застенчива, как и отец ее. Вот, открывает дверь. Воздух колеблет пламя свечи. Сквозь опущенные ресницы, Стирпайк увидел, что в комнате посветлело, девочка зажгла еще две длинных свечи. Он слышал, как она повернулась на каблуках, сделала шаг, затем наступила полная тишина.
Он лежал неподвижно, откинув голову на ковер, чуть выгнув шею.
Похоже, девочка замерла, так же, как он. В затянувшемся мертвом безмолвии Стирпайк услышал удары сердца. Не своего.
<p>«Подсолнечный отстой»</p>Первые несколько секунд Фуксия не шевелилась, ибо душа ее устрашилась картины, открывшегося ей. Как человек, узнав о смерти любимого существа, немеет, неподвластный страданию, которое после убьет его, так и Фуксия первые мгновения простояла, ничего не понимая, глядя перед собой пустыми глазами.
Потом разум девочки раскололи два не схожих между собой побуждения — верховное образовало мучительная мысль, что тайна ее раскрыта, что кто-то рылся в ее ларце с чудесами, и душа ее, похоже, брошена голой в мир, неспособный ее понять.
Следом шел страх. А за страхом поспешало любопытство — нетерпеливое желание узнать, кто лежит перед нею. Приходит ли он в себя или умирает и как он сюда проник? И где-то далеко позади волочился вопрос практический — что ей с ним делать? Она стояла, не двигаясь с места, и внутри ее словно разгорался костер. Он рос и рос, пока не запылал в полную силу и не угас, но в пепле его сохранилась боль от раны, исцеления для которой не существовало.
