Человека, который возвращается в камеру с суда, с нетерпением ждут. А поскольку поездки происходят каждый день – вести по тюрьме расходятся быстро.
Во двориках питерского женского СИЗО крыша из арматурной решетки покрыта мелкой сеткой, а поверх еще и «егоза» (это такая проволока колючая, если кто не знал). Ну да – вдруг Карлсона доведется посадить.
Сильные снегопады засыпали эту чудо-крышу, во дворике стало темно и уныло. Такого уюта нам хватает и в камерах, а потому мы гуляли молча, поглядывая наверх в мечтах о небе. И вдруг… из стены падает кирпич. Ага, женские мысли имеют страшную силу.
Что делают женщины, увидев упавший кирпич? Правильно, кидаются к нему, ласково и бережно передают друг другу этот драгоценный камень для любования. Налюбовавшись, вспомнили одну из тюремных аксиом: всё, что не привинчено, является инструментом для достижения цели. Цель была высокая и светлая. А потому мы стали кидать кирпич вверх. Он весело стукался о сетку, падал обратно и покрывался волшебным пушистым снегом, осыпавшимся с крыши. А в клеточках сетки появлялось ярко-голубое небо.
Это было настолько красиво, что отношение к кирпичам изменилось навсегда.
Никто из поэтесс с нами не сидит, поэтому великая русская литература останется без Оды Кирпичу, но его полёты, дарящие свет, навсегда останутся в наших сердцах.
В тюрьме нет возраста. Поначалу мне было это непонятно. А как же уважение к старшим и т. д.? Но в тюрьме ничего не бывает просто так. Больные и немощные – отдельная тема. Со временем стало понятно и про возраст.
Возраст сам по себе не является ценностью. Значение имеют опыт, ум, сила, психологическая зрелость. В тюрьме ты значишь ровно столько, сколько заслуживаешь. И возраст тут не причём.
Вот и закончилась питерская тюрьма для меня пока. Дело переведено в Москву, и обвиняемых отправили туда же. Ладно, всё в жизни к лучшему. А ещё ведь и поездка – новые впечатления! Рано поутру нас забрали из камеры. «Собачник». Куча формальностей, и мы двинулись в путь. Автозак, конечно, жесть-машина. Всё-таки не привыкну к попыткам развить у меня в клаустрофобию. «Стакан» полметра на полметра, высотой 1,7 м, со всех сторон железный до потолка. Что-то всё-таки не так в этом.
Не прошло и четырёх часов, как мы добрались до вагона. Да-да, легендарный Столыпин. Практически купейный вагон, просто много решеток и всё из металла. Что нужно сделать, войдя в вагон, состоящий из металлических изделий? Правильно, хорошенько двинуться головой обо что-нибудь. Успешно с этим справилась. Три яруса полок. И очень-очень узенький проход перед ними. Народу было мало, поэтому разместили по одному. Терпимо. Дальше – об интимно-математическом.
Вот мне интересно, сколько процентов женщин способны справлять нужду в полной тишине, в полуметре от мужчины с пистолетом, который по долгу службы тщательно прислушивается? Нет, я понимаю, что мужчин к физиологическому эксгибиционизму приучают с детства с помощью подсобных предметов (подворотня, дерево и др.), но у женщин процесс более замысловатый. А ещё вдруг мелькнула мысль, что Путин в незнакомые туалеты тоже вынужден ходить с охраной. На мысли о президентском уровне обслуживания и остановилась.
Следующий этап моей столыпинской жизни назывался «Спокойной ночи». Всё железное. Помните? Матрас тоже. Ха-ха. Шучу. Матраса вообще не было. Когда-то в общаге физфака мы спали на полу без матраса. Не помню, чем был вызван этот рахметовский задор, но считалось круто. Разница выявилась почти сразу – комната в общаге не мчалась по рельсам, качаясь и подпрыгивая. От серьезного избиения скамейкой меня спасли зимние штаны и пуховик – смягчали удары.
Побитая, но крепкая и помолодевшая, встретила рассвет. Привычно восхитилась изобретательностью правоохранительных органов по превращению здоровых в больных на ровном месте. На ровном железном холодном месте. День в вагоне прошел спокойно. Три раза кипяток, три раза туалет. Всё логично.
Следующее утро встретила уже в Москве. Мороз, солнце, —15.
Но это уже совсем другая история.
Сегодня в камере одной девочке пришло известие: умерла мама. Рыдала вся камера. Это страшно. Все 50 человек.
Мы все боимся. Боимся никогда не увидеть близких нам людей.
Мне не разрешают позвонить отцу больше пяти месяцев. Ему скоро 89. Есть ли шанс нам поговорить в этой жизни?
Мы – не преступники. Мы – подозреваемые и обвиняемые. Но порой нас наказывают высшей мерой – необратимой разлукой с близкими без возможности прощания.
