— Но ты же предотвратить намереваешься…
— Как не намереваться! — Директор затопал, забил ногами в пол. — Крови не надо. Но и то, что уже есть, это не капля, а целый океан, не атом, а целая галактика. Мы с ней — плоть от плоти; куда она, туда и мы. И новое само собой родится, из нее же, из галактики этой! И не надо искусственно силиться, деланно тужиться, не надо перескакивать через какие-то несуществующие препятствия, искать кого-то, кто бы тебя перетащил. Оглянуться не успеешь, опомниться не успеешь, как очутишься в наиновейшей потрясающей и удивительной новизне.
— Ой ли, — Якушкин недоверчиво покачал головой. — Что-то сомнительно… Разве можно так увлекаться? Ты становишься дельцом, хорошо, но замыкаться-то зачем… Прямо голый аскетизм какой-то. Если забирает, ну, то есть какое-нибудь увлечение, ориентироваться и уповать все же лучше, полагаю, на культуру и ее ценности, их уже много, достаточно, чтобы опереться. А гоняться в пустыне за миражами… Или как-то еще себя обеднять… Мы тут преследуем фиктивные цели, а дождемся поножовщины.
Филиппов — фанатик въевшейся в его мозг идеи, Якушкин — скептик, во всем сомневающийся. Такой вывод сделал Орест Митрофанович, во время диспута московских правдоискателей хранивший почтительное молчание.
Но это молчание, заметное и усугублявшее атмосферу уюта и взаимопонимания, молчание с человеческим, если уместно так выразиться, лицом, он хранил лишь до поры до времени, и нелепо было бы ожидать, что он так и не разговорится. Орест Митрофанович ведь вовсе не был молчуном, как раз напротив, красноречием он давно славился в Смирновске. К тому же он обладал странным, хотя далеко не редким даром, ни на чем не задерживая надолго внимания и ничего на свете толком не осмыслив, говорить с резкой, как бы трубящей убежденностью, отчего складывалось впечатление, будто каждая фраза его пространных речей им глубоко продумана, не шутя выношена и прекрасно вписывается в некую прочную систему взглядов.
Тем временем Филиппов энергично сменил тему, а это-то только и нужно было Оресту Митрофановичу, уже основательно утомленному и собственным невмешательством, и словесным кружением над пресловутой тюремной конституцией. Но и теперь он не вступил тотчас в общение с миром, который в настоящую минуту сосредоточился для него в наличии директора и журналиста. Еще надо было выбрать удачный момент для вступления, словно из засады выскочить, кроме того, присутствующие менее всего смахивали на тех, с кем можно толковать обо всем на свете, даже и втирая очки, стало быть, хоть ты и человек, который за словом в карман не полезет, а помни, что слово — не воробей. Орест Митрофанович мудро выжидал. Он не заговорит всуе. Он и слушал внимательно, ловил каждое слово: что-то намотает на ус, что-то отдаст на откуп местным сплетникам.
— Попался мне недавно один роман в так называемой сетевой литературе, — сказал Филиппов. — Какое-то новое поветрие эта сетевая литература, я не очень-то интересуюсь, да и не уверен, что ее действительно можно назвать литературой. Но роман тот полистал…
— Не шибко-то полистаешь, — возразил Якушкин настороженно. — Взглянуть — это можно, да. Просмотреть.
— Просмотрел… Запомнил, впрочем, плохо, смутно.
— Ты вообще-то к чему клонишь? В чем подвох?
— Память уже не та, — вздохнул директор. — Всплывают и смотрятся ясно многие события отдаленного прошлого, а что было вчера, порой не в состоянии припомнить. Глядь — а там провал один, в памяти-то. Или много провалов, и когда они один на другой странным образом взгромождаются и перемешиваются, такая каша, брат, такая мусорная куча выходит, что впору пойти и повеситься. Сидишь, хватаешься за голову, и хоть в голос кричи: божешки, что ж это за чертовщина, то ли жизнь на исходе, то ли все, что во мне есть духовного, идеального, подтачивается какой-то гнусной болезнью. В любом случае перспектива отвратительная, потому что и смерть гадка, и невменяемость дело паршивое. А ведь не так уж много мне лет, я, думается, еще очень здоров, хоть куда. Годы и пережитое, испытания — ничто не сломило… Хвалиться не буду… Что, однако, об этом говорить! А из того романа я кое-что запомнил. И извлек.
— Извлек? Зачем? Применил как-то?
— Нет, просто отложилось в памяти. Я без зла говорю, без нервов, без умысла, и не как критик, даже не как читатель, которому предстоит громко высказать свое мнение или что-то там разнести в пух и прах. Моя роль тут скромна. Но уловил, это есть, то бишь было и осталось, а значит в самом деле есть… Видишь ли, описывается контора, очень уж похожая на нашу, и человек, ее организовавший, смахивает на меня. Что-то вроде тебя тоже имеется…
— Вот оно что! — воскликнул Якушкин. — Ты, выходит, подозреваешь, что я написал этот роман?
Он встал и, утвердившись посреди комнаты, скрестил руки на груди.
— Не смотри на меня вызывающе! — крикнул Филиппов.
— Но ты сам вызываешь… Твое поведение, оно, я бы сказал, вызывающее!
— Поведение? Это уже слишком, это ты перегнул палку, брат!
— Но как это твое поведение назвать, если оно проникнуто…
— Ради Бога, без пафоса.
