— Не надо заходить так далеко, — запротестовал Филиппов. — О пасквилях нет и речи. В романе много верных и довольно тонких наблюдений, и могло ли быть иначе, если описывается контора, как наша или подобная нашей?
— Есть Командор, фигура в известном смысле общественная, даже политическая, фактически памятник, и есть Дон-Жуан, волокита, бабник, пустобрех. И никакой добросовестный читатель не обойдет вниманием тот факт, что за спиной у памятника, когда он жмет руку волоките, целый мир бытия, небытия и прочего, а в глазах волокиты, этого якобы вечного образа, сопутствующего мировой литературе, не отражается ничего, кроме страха, жалкой растерянности и пустой, бессильной уже гордыни. Вот такие успехи у воспеваемой некоторыми изящной словесности. Где же ее сила? Чем она вправе гордиться? Пшик…
— Поменьше бы странных и не вполне уместных аналогий, побольше бы ясности в вопросах, представляющихся очевидными… но продолжай, — кивнул директор.
— Да я про то, как может выглядеть в жизни катастрофа человека вертлявого и слишком много чего мнящего, на себя берущего, под себя загребающего, отсюда и аналогии.
— Где аналогии, там схоластика, — поглумился Якушкин.
Орест Митрофанович упер взор в директора, игнорируя журналиста:
— Ты говоришь, что не надо заходить далеко. А я никуда не захожу, я остаюсь на своем месте, и меня никто не сдвинет. Но скажи, ответь мне по-человечески на вопрос, который я сейчас изложу. Большое ли дело и велика ли хитрость — описать побег, а потом самому оказаться свидетелем подобного? Сколько их на свете, этих побегов… Дело, можно сказать, почти что будничное, событие рядовое. Это для охранников беспокойство, для всяких там блюстителей порядка, а писателю, нутром чую, как-то мало этого, хочется ему этакой изюминки, так и подмывает подперчить. Ну и кидает он своего ордынца в яму посреди мексиканского ландшафта, где только чудо спасет его от всех пожирающего демона. Демон же этот изначально натаскан на поедание приносимых в жертву индейских девушек. А заодно с нашим ордынцем прекрасная испанка, у которой как-то не задалась жизнь в Севилье. Вот придумал так придумал! Тут еще и нечистый собственной персоной подгребает…
— Так что же, — спросил Филиппов с улыбкой, — спасся ордынец?
— Это не ответ. А я так ждал… Ну, что ордынец… Он-то спасся, а каково Америке, если нечистый в обстоятельной беседе с этим самым ордынцем разъясняет, что в нее, Америку, отныне переносится центр мирового зла? И каково нашей конторе, если к ней подшиваются или примазываются разные сомнительные иностранцы или на диво простофилям вымышленные ордынцы, и все в конечном счете сводится на юмор бурлеска, на анекдот, на похождения дуралеев, плутов всех мастей, нечистых на руку людишек? Что это, если не мчаться в никуда на всех парах и без тормозов? Неужели наша контора настолько бедна талантами, яркими личностями и людьми доброй воли, что надо, для яркости изображения, выдумывать питающегося человеческим мясом демона и выводить на арену нечистого, который всем уже давно опостылел? Неужели держава наша настолько богата злом, что можно еще и Америке отсыпать, поделиться с ней? Вот вы говорите: кто бы ни был автор… Пусть так, имя особой важности не представляет. Но совесть где его? Ему что, удобно, хорошо спится после всех этих его писательских капризов и вывертов, выдумок, которыми он набивается в друзья читателю? После странного фокуса, так похожего на обман и подтасовку, когда по всему выходит, что вчера он писал о побеге заключенного, сегодня оказывается свидетелем точно такого, а завтра, может быть, станет и соучастником… Нет, дорогие мои, не знаю как вы, а я на подобные забавы согласия не даю. Он, может, совсем другого человека опишет, но толстого, как я, и я буду обязательно подозревать, что описал он меня. Я буду дуться, сердиться, негодовать, а зачем мне это?
— А я не боюсь, пускай, — сказал Филиппов добродушно.
