Ключ от заветной двери был сдан на вахту. Ее и вовсе не отпирали бы уже, намертво заколотили бы с внешней стороны, когда б не эти постоянные шатания священника в клуб и из клуба, когда б не его душеполезная деятельность. С внешней стороны, в теснине заброшенного, погруженного во тьму цеха сидел, чертыхаясь, прекрасно вооруженный боец и высматривал давно опостылевшего ему попа. С крыши клуба петух, приставленный к газовому баллону, равнодушно таращился на смутные контуры здания, где засел утомленный своим напрасным дежурством боец. Отец Кирилл, отслужив в почти пустой этим вечером молельне, в сопровождении молоденького служки направлялся к вахте, не сумев, как мы уже понимаем, выбраться на волю через запертую от него безрассудным (подвыпившим, что выяснилось позднее) клубным распорядителем промышленную зону. Подол его пышного облачения подскакивал и метался над асфальтом, рисовавшимся в тусклом освещении какой-то хрупкой плоскостью, покрытой тонким слоем нежной пыли или вовсе призрачной. Священник шел, низко опустив голову, и показался Архипову в темноте удивительно похожим на Бурцева, который совсем еще недавно тоже вот так, в глубокой и печальной задумчивости, удалялся от него. Это странное, невозможное, практически недостижимое и все-таки достигнутое сходство поразило Архипова и, взбаламутив в его душе некие кощунства, погань беснования, — забурлило оно, демоническое начало, тотчас же, закипело, — подсказало ему фантастическую идею.
Священник размышлял не попусту, мысли его, появляясь, не исчезали тут же, словно химеры. Бывало, и он играл, позволял себе умственное баловство, но не в данном случае. Сейчас он резонировал в своей упорно ясной голове о происходящем в лагере и придумывал для себя роль более ответственную, чем та, которую он, пусть достойно и добросовестно, но все же как-то условно, с какой-то болезненно ощущавшейся недостаточностью, исполнял до сих пор. Эту недостаточность можно назвать сердечной, однако навязана она извне, как и многое другое из того, что по своему великому разумению и соизволению попускает всевышний, умозаключал батюшка. Раз извне, то с меня как будто и спроса нет, а все же на страшном суде спросят, почему это я не вскинулся своевременно, не спохватился с ответом на ужасные внешние вызовы. Да, он должен, просто обязан пастырским наставлением смягчить обе враждующие стороны, ибо тут сошлись, образно выражаясь, благоверный Дмитрий и варнак Мамай, вот только выглядят они слишком уж современно и дико, и яснее ясного недопустимость кровавой сечи. Надо излиться неким откровением и благотворно повлиять на администрацию и на осужденных, прекратить распрю, пока она не обернулась кровопролитием. Не догадывался, не прозревал он, что администрация сейчас лихо отплясывает в офицерской столовой, а заключенные, возбужденные разгадкой убийства Дурнева, мечутся по лагерю в поисках убийцы, и что уже его самого дьявольская интрига утягивает в узкую щель между враждующими сторонами, ставит в положение скверное, хуже которого не придумаешь, воистину гибельное.
Подбежав к отцу Кириллу, Архипов обхватил его сзади рукой и приставил нож к беззащитному, как-то остро выгнувшемуся вперед, заелозившему кадыком горлу. Учитель божьей истины мгновенно оцепенел, взгляд его вытаращенных глаз застыл. А служка, содрогаясь от мысли, что произошло именно то, чего он так боялся, посещая это страшное место, отскочил на безопасное расстояние и срывающимся голосом проверещал:
— Что вы делаете? Не трогайте нас, добрый человек!
Складывалось странное впечатление, что не вполне-то и ясно, к кому служка обращает свой вопрос и свою просьбу. Все это повисло в воздухе, явно не обязуясь сыграть какую-либо роль в последующих событиях. Архипов, волнуясь не меньше служки, прошептал в ухо священнику:
— Спокойно, батюшка, я вам никакого зла не причиню.
Голос разбойника прозвучал ласково, а смысл сказанного показался отцу Кириллу утешительным и обнадеживающим. В голове у него религиозно, с темным неистовством промелькнуло, что он в некоем «сейчас», смешавшем время с вечностью, отмечен, может быть несколько странно, Богом, и это было то ли дилеммой, то ли проблемой, во всяком случае выглядело проблематично, а между тем воздвигавшиеся жизнью мрачные задачи уже и за него и за самого Архипова решал служка, с криками о помощи устремившийся к вахте. Оттуда выскочили охранники. Архипов закричал:
— Не подходите! Или я перережу попу глотку!
Остановившись в нерешительности, тягостно и сонно недоумевающие лейтенант, прапорщик и два солдата смотрели на взбесившегося осужденного и взятого им в заложники, мгновенно окаменевшего священника. У стоявшего поблизости «броневика» скучились петухи-караульные. Архипов понимал, что преследователи, настигнув, не станут мяться, размышляя, как выручить отца Кирилла, а доберутся до убийцы Дурнева даже и ценой жизни своего пастыря.
