— Знаю, убийство — грех. — Архипов вздохнул. — А отвечать за дела свои нужно, ну, и все такое… Понимаю… Но ведь не так, как хочет вся эта сволочь, погнавшаяся за мной! Вот если по большому счету, тогда что ж и не ответить. То есть это я о Боге, а перед людьми я себя виновным не чувствую.
— Как-то похоже на исповедь, знаете, таинство такое… Я к тому, что раз вы рассказали о своем… поступке… то это все равно что исповедались. Но с нами обоими происходит что-то не совсем обычное, получается, и я тоже должен как будто исповедаться, как это ни странно звучит… Но еще более странно, что мы страшно рискуем, можем внезапно погибнуть, и вот вы, если что, не унесете в могилу свою тайну… Я, кажется, не совсем то говорю. Но может случиться и так, что вы останетесь, а я погибну — и что же тогда? Как ни крути, дело выходит большое. Значит, я действительно должен что-то важное сказать вам?
— Если разобраться, ничего большого нет, одна лишь глупость и мерзость, — возразил Архипов.
— Мне хочется помочь вам, — заволновался отец Кирилл. — Но как? Могу сказать одно… я вам не помешаю… я не попытаюсь бежать от вас… Я на вашей стороне… почти на вашей… Я верю вам. Верю, что вы не хотели убить того человека…
— Думаю, что хотел.
Священник протестующе поднял к груди маленькие, как у женщины, белые руки.
— Нет, вы хотели помочь другу, — горячо заверил он Архипова.
Тот согласился:
— Пусть будет так. Но видите, что получается. Я хотел полакомиться курицей, а вышло, что украл ее, и мне за это дали два с половиной года. Хотел помочь другу, а стал убийцей и перед законом и в глазах друзей того идиота, которого я отправил на тот свет. Теперь мне остается лишь бежать и прятаться от всех, от первого встречного. Вряд ли мне можно позавидовать, правда?
— Но я…
— Вы ничем не поможете мне, — резко прервал священника Архипов.
Отец Кирилл на миг замкнулся в себе, пораженный грубостью человека, которого сейчас так остро чувствовал. Действительно хотел оказать всю возможную и невозможную помощь, а и собственная жизнь зависела от него. Возобновился шум, накатил извне волной, гладко и с неприятной, словно мясистой плотностью волнующейся под рукой. Верховодил пьяный Матрос; после непроизвольных шатаний тела и непростого обретения устойчивости он внезапно возвысил голос. Столпившиеся чуть в стороне от грузовика заключенные невнятно загомонили, требуя выдачи убийцы. Матрос объявил вступившему с ним в переговоры лейтенанту, что Архипова будут судить лагерники, лучшие из них. Лейтенант вяло заметил, что не следует пренебрегать мыслью о незаконности и, соответственно, недопустимости самосуда, а то, что обрисовывает и чего домогается Матрос, и есть самый настоящий самосуд. Матрос оторопел. Лучшие люди лагеря, лучшие из лучших — и с ними приходится как-то связывать рассуждение вертухая о незаконности? их можно к чему-то не допустить? что-то им запретить? Желания лейтенанта и Матроса в сущности совпадали, по крайней мере в отношении Архипова: его надо убрать, обезвредить, засудить, он это заслужил. Но офицер не мог предпринять что-либо без приказа начальства. Другое дело Матрос, этот человек разнуздан, раскрепощен, ему ничего не стоит повести свою братию на штурм грузовика, а то и самого административного корпуса.
Подполковник Крыпаев рассудил, лишь на краткий миг впав в замешательство, да и то сказать, благодаря разве что силе распалившегося в нем негодования, только и всего: не хватало еще этого пьяного майора! — таково было рассуждение министерского посланника. В заварушке уже участвует один пропойца, знаменитый Матрос, и подполковнику это известно, как и то, что в лагере на самом деле не продохнуть от пропойц, там пропойца на пропойце и пропойцей погоняет. Там все мерзко, грязно, подло. И майор присоединяется… В критическую, может быть, даже роковую минуту майор Сидоров пьян, как сапожник! Рыба. Рыба гниет с головы. Подполковник взглянул на майора оценивающе, что называется — смерил с головы до ног. Взяв себя в руки, он холодно, отчужденно, подавляя излишний напор эмоций, останавливая волну обличений майора и его недостойного поведения, приказал тому не высовываться из столовой, а сам ввел на территорию лагеря десяток отборных солдат. Отборность их значила что-то лишь в его воображении, но вскоре, однако, подполковник позволил себе вздохнуть с облегчением, увидев, что бойцы, выстроившись в шеренгу и направив автоматы на заключенных, спокойно наслаждаются собственной мощью и посеянной ими паникой.
