Дорога до банка «Витязь» заняла тридцать пять минут. Инкассаторский фургон двигался солидно, никого не обгонял, старательно избегал возможного ДТП. До банка «Витязь», возвышавшегося над кварталом длинной башней с застекленным куполом, доехали без происшествий.
У центрального входа машину дожидался явно нервничавший Роман Семихатов. Приходько, остановив бронированный автомобиль, боевито выскочил из салона и быстрым шагом направился к приятелю.
Семен с Виталием, подъехав к банку заблаговременно, через стекло легкового автомобиля наблюдали за тем, как два приятеля о чем-то разговаривали, энергично размахивая руками.
– Можешь узнать, о чем они говорят? – спросил Чурсанов, повернувшись к Виталию.
– Попробую, – ответил тот и принялся колдовать над приборами. – Много помех, – кивнул он в сторону автотрассы, – а потом, я думаю, здесь имеются какие-то «глушилки».
Некоторое время Виталий сосредоточенно молчал, настраивая направленные микрофоны и усиливая их акустические данные. Но в наушниках раздавались лишь гудки автомобилей, гул двигателей, обрывки разговоров прохожих. А беседа между Приходько и Семихатовым накалялась, что было заметно по напряженным лицам. Вот Приходько, договаривая свой страстный монолог, даже поднял в возбуждении правую руку – не то хотел защититься, не то отгораживался от собеседника. Семихатов, напротив, руки держал в карманах, без конца пританцовывал, говорил ровно, высоко задрав мясистый подбородок и выставив вперед большой живот. Со стороны он смотрелся невероятно нелепо и напоминал суетливого воробья, ворующего крошки у неповоротливого голубя. Да и сама эта пара выглядела несуразно, совершенно не вписываясь в стремительный темп крупного города. Большинство прохожих их не замечали, каждый был занят собственными проблемами, а у некоторых они вызывали лишь раздражение, потому что стояли на пути людского потока и заставляли себя обходить.
Плотно прижав к голове наушники, Виталий проговорил:
– Ага… Кажется, получилось. Нечетко, правда, но расслышать можно.
Семен взял вторые наушники и через гул проезжающего транспорта, теперь звучавшего далеким фоном, услышал диалог:
– Свою статуэтку я буду держать у себя в ячейке, – различал он голос Семихатова, – а ты держи в своей.
– По отдельности никак нельзя, сам понимаешь, это ведь единое целое, – возражал Приходько. – А если вдруг что-то случится?
– Что может случиться?
– Вдруг одна из статуэток потеряется?
– И что тогда?
– Тогда мы сможем продать оставшееся только на вес, как кусок золота! А если будем продавать их как единое целое, то цена возрастет на сто, а то и двести миллионов.
– Откуда тебе известно про цену? – прозвучал заинтересованный голос Семихатова.
– Это мы в свое время продешевили, а на прошлой неделе на «Сотбис» выставляли скифское золото: двух сражающихся пехотинцев. Их оценили в девяносто восемь миллионов долларов. Но они будут поменьше, да и сохранность похуже. А у нас…
В информационное поле ворвался резкий сигнал, оборвавший фразу. Через затемненное стекло Семен видел, как Приходько с Семихатовым, проводив взглядом лихача, глухо выругались.
– …А у нас куда более значительные вещи. Я даже больше хочу сказать, они единственные в своем роде.
– И несмотря на это, ты хочешь их продать?
– От хороших денег отказываться грех. Разве ты сам не хочешь заработать?
– Тебе мало денег?
– Ты же знаешь истину, много денег никогда не бывает.
– В тот раз мы поторопились с продажей картин, сейчас их можно было бы продать в несколько раз дороже… Надо переговорить с Щербиным, он поможет…
«Опять помехи, – досадно поморщился Чурсанов, – впрочем, концовку можно додумать».
Бронированная машина уже въехала в ворота, дальше во внутреннем дворе здания банка должна произойти разгрузка.
– Ладно… Пойдем… – сказал Приходько, направляясь к центральному входу. – Без нас они там не разберутся. Потом договорим.
Отступив всего лишь на несколько шагов, они оказались за пределами информационного поля. Микрофоны, подрастерявшись, принялись выхватывать из пространства, заполненного всевозможными звуками, рев проезжающего мотоцикла, удары стенобитной машины, сигналы спешащих автомобилей, в хаосе всевозможных звуков различалось даже близкое чириканье воробья. Чего невозможно было уловить, так это человеческой речи.
– Проклятье! – выругался Воронцов и тотчас принялся крутить ручки, пытаясь выловить в массе звуков нужные. – Все, больше не получится, – объявил он, снимая наушники. – Возникают какие-то помехи, мне через них не пробиться.
– Больше и не нужно, и так все ясно.
