И замолчал снова, силясь совладать с собой. Владимир догадывался, что произошло, он слишком хорошо знал мир Осипа Давыдовича - мир стяжателей, которые подвизались на ниве культуры.
- Ты с ней говорил? - спросил Владимир, подошел к Алексею вплотную и посмотрел в его растерянные, мечущиеся глаза с суровым, мужественным участием.
- Говорил. Но это было уже потом, после концерта. А сначала я слушал. Сначала ждал, когда занавес откроют, глаз не спускал, не дышал. Объявили первый номер. Вышел мужчина, похожий на грача, и сказал: «“Родина” - музыка Вики Гомельской, слова Ефима Яковлева». Заиграли. А у меня мурашки по всему телу побежали, верчусь, как будто на горячих углях сижу.
Мотив-то мой, моей песни, давнишней, той, которую я еще вам в Павловке пел, помните: «Не роняй ты, белая береза, кудри серебристые свои»? Все точь-в-точь, как у меня. Только слова другие, немножко переделали.
Алексей умолк, нахмурился, хотел припомнить слова, сочиненные Ефимом Яковлевым, и не мог, не зацепились они в памяти, скользкие были, в одно ухо вошли, в другое -вышли. Резко поднял голову, сказал, прося участия:
- Да хотя бы одну только эту. А то еще три моих песни и даже ту, что я потом посылал ей. Ну как это называется, посудите сами?
Теперь он смотрел на Люсю доверчиво, откровенно. И Люся ответила:
- Грабеж называется, воровство, а по-научному -плагиат.
- Нет, Люсенька, какой же это плагиат. Именно грабеж, бандитизм чистейшей воды. К тебе ворвались в дом, ограбили и будь здоров, - заговорил Владимир.
- Самое обидно, что я после концерта побежал к ней объясняться: мол, как же так все получается?.. Так что вы думаете? Она не признала меня. Посмотрела пустыми глазами, буркнула сквозь зубы: «Что-то не припоминаю», - и отвернулась. А меня попросили удалиться. Еще милицией пригрозили. Вот, значит, как оно получается.
- Вот так и получается, - в тон повторил Владимир
- Посоветуйте, что мне теперь делать. Я это так не оставлю. Буду жаловаться, - говорил Алексей.
- Жаловаться бесполезно и некому, - через силу выдавил Владимир, расхаживая по комнате. - Ты ей ничего не сделаешь, потому что она не просто Вика, а частица целой группы, цепкой и сильной, с которой одному бороться очень трудно.
- Так она же украла! - не веря словам Владимира, воскликнул Алексей. Движения у него стали порывисты, мускулистые руки напряжены.
- Украла, правильно. А чем ты докажешь, если все ей отдал?
- Я и колхозников, и сослуживцев, и участников самодеятельности призову в свидетели, - решил Алексей.
- Пригласи, может, добьешься, что и тебя признают автором, но обработка останется все же за ними, - поддержала его Людмила Васильевна.
«И я хочу, чтоб у моей страны были ярко выраженные национальные качества, ощутимые другими народами, - вот тогда будет настоящий интернационализм, а не скопище, не мировой винегрет».
Петр Еременко нес свою статью «Творить для народа» в третью редакцию. В двух редакциях ее продержали по две недели и не напечатали. В одной редакции темноволосая узколицая дамочка сказала отчужденным голосом:
- На эту тему у нас уже заказана статья одному искусствоведу. - И подала Еременко его рукопись.
Она лгала - никакому искусствоведу редакция не заказывала такой статьи. Это была довольно обычная и очень удобная отговорка: поди, проверь! Еременко ничего не оставалось делать, как уйти несолоно хлебавши. В другой редакции с ним разговаривал пожилой мужчина, похожий на старого ворона:
- Статья ваша, Петр Александрович, интересная. Но, понимаете какая штука, на редколлегии высказали такое мнение, наша газета решила пока что не выступать по вопросам изобразительного искусства.
Это тоже была отговорка: никто из членов редколлегии статьи не читал.
Петр ушел. Сгоряча он хотел было послать статью в ЦК, но затем передумал: «Попробую еще раз, в третью газету». Статью отнес сам, сдав в отдел литературы и искусства. Через неделю просили зайти или лучше позвонить. Он пошел без звонка. В большом кабинете стояло три стола. За двумя сидели девушки, склонясь над рукописями, за третьим восседал мужчина с квадратным лицом и очень тяжелым подбородком и, развалясь в кресле, с кем-то говорил по телефону. Голос у него самоуверенный, тон поучающий, с нотками покровительственной снисходительности:
- Ай, да что ты мне говоришь! Все ерунда. Да кто с ним станет считаться. Так вы сделаете? Не подведете? То-то. И, пожалуйста, без этих самых... Да, вот именно. Я гарантирую. Можете положиться. Ну я же сказал. Вы талант, я не спорю. Заходите, всегда рад. Привет.
Еременко узнал старого знакомого Кирилла Юлина. Он поднял ленивый короткий взгляд на Петра, потом на сотрудницу, которая тотчас же ответила:
- Это к вам, Кирилл Маркович, художник Еременко.
