А дело заключалось в том, что ему одна газета заказала статью, и он попросил меня помочь ему написать. Это был не первый случай, и я, чувствуя, что работа затянется за полночь, предупредил жену, что, возможно, задержусь и останусь ночевать у Вучетича. Так оно и получилось. Лишь во втором часу ночи статья была закончена, и я ушел спать в комнату его сына Виктора, который в то время жил в Ростове-на-Дону. Каково было мое изумление, когда в семь часов утра я услышал внизу, на первом этаже, в рабочем цехе мастерской грохот, голоса людей и громкий с хрипотцой властный голос Вучетича: он давал распоряжение форматорам.
Да, спал он не больше пяти часов, изматывал себя внутренним творческим горением и в этом находил радость бытия.
Однажды я собрался в очередную командировку на Северный флот. Часа за три до отхода поезда Вучетич позвонил мне и попросил приехать к нему. Я сказал о командировке, но он настаивал: мол, успеем на поезд, я тебя провожу. Как оказалось, никакой особой нужды и спешки в моем появлении не было. Он с присущим ему восторгом показал эскиз в пластилине: группа людей несет на своих плечах ликующего своего товарища.
- Смотри! Догадываешься? - эмоционально спрашивал он.
- Нет, - откровенно признался я. Тогда он начал пояснять:
- Каким тебе видится памятник Суворову? Его слава зиждилась на солдатских плечах.
Композиция эта мне показалась странной, и я ответил неопределенно:
- Надо подумать.
Он проводил меня на вокзал. Стоя у вагона перед отправлением поезда, я сказал:
- Я напишу тебе из Североморска.
Он вопросительно посмотрел на меня, словно не понимая, о чем.
- О Суворове, - уточнил я на его немой вопрос. В поезде я мысленно пытался представить себе этот памятник. Идея, конечно, заманчивая. Но когда я представил себе зримо эту толпу-глыбу, увенчанную восторженной фигурой, лишенной силуэта, то понял, что монумент не будет впечатлять. Из города Полярного я написал Евгению письмо, где и высказал свои сомнения. А когда возвратился в Москву и спросил, получил ли он мое письмо, он махнул рукой, проворчав:
- Все это не то...
Больше я не видел в его мастерской того эскиза. А вообще он терпимо и даже внимательно относился к советам и просил высказывать свое мнение. Выслушивал то серьезно, то с насмешливой иронией, иногда кивая головой в знак согласия. Категорических советов не терпел даже от близких друзей. Вспоминается такой эпизод: однажды я зашел к Вучетичу, когда в его мастерской был его друг маршал Чуйков. Величественный и важный, он стоял у графического макета Сталинградского мемориала, у еще незаконченной фигуры Степана Разина и давал «указания». Они касались каких-то несущественных деталей, но тон их был неукоснительным, и это раздражало Вучетича. Он слушал молча и неопределенно кивал головой. Потом, посмотрев в мою сторону, снисходительно улыбнулся. Улучив момент, когда маршал сделал паузу, он вдруг сказал:
- Василий Иванович, вы хороший полководец, это все знают. Я неплохой скульптор, если верить Ивану, - кивок в мою сторону. - Я в ваших стратегиях ни хрена не понимаю и потому не даю никаких советов, тем более указаний. Вы в моем деле разбираетесь не больше, чем я в вашем.
Прошел год или больше после этого случая. Однажды во втором часу ночи меня разбудил телефонный звонок Евгения Викторовича.
- Ты можешь ко мне сейчас приехать? - спросил он.
- Что-нибудь случилось? - забеспокоился я.
- Ничего особенного, - спокойно ответил он.
- На чем мне ехать, ты не подскажешь?
- У тебя под окнами таксомоторный парк.
- А ты знаешь, который час?
- Знаю. Там всегда есть такси. Я жду. Он был прав: такси не пришлось долго ждать. Я застал его одного сидящего возле изваянного в глине Степана Разина. Тогда он жил холостяком. Первая жена его умерла, оставив ему двух сыновей. Со второй женой - искусствоведом Валериус - он был в разводе. Третьей жены - Веры Владимировны - тогда еще не было и в помине.
- Ну рассказывай, что стряслось? - с порога спросил я.
- Да вот закончил. Завтра утром придут форматоры. Посмотри свежим взглядом.
- Чего смотреть? Я что, не видел?
- Да я сегодня весь день с ним провозился. Разве не заметно?
Нет, я ничего нового не замечал: тот же цветок в правой руке, та же жестко впершаяся в колени твердая левая рука, тот же взгляд в глубоком раздумье. Подойдя к фигуре в профиль, я обратил внимание на сапоги-пексы с непомерно длинными острыми носами. Эта деталь как-то сразу бросалась в глаза и вызывала недоумение.
- Он что, на лыжах? - не без иронии спросил я. Евгений быстро поднялся со стула, ловким движением твердой руки отломал один нос сапога, потом другой и в податливой глине придал естественную форму сапогам-пексам. Спросил:
- А теперь?
- Теперь нормально.
