- Как коммунист, я старше Вучетича на два года, хотя по возрасту я моложе его на двенадцать лет, - сделал поправку я. - Мне непонятно, почему столько шума из ничего? Письмо не написано, никем не подписано. И ни я, ни Вучетич вам его не посылали.
- Вы давите на ЦК, - не унимался Поспелов, - хотите поссорить нас с прогрессивной интеллигенцией Запада?
- Спокойно, Петр Николаевич, - корректно осадила его Фурцева. - Произошло недоразумение, и только. Не надо было писать коллективного письма. Вы могли подписать вдвоем с Вучетичем. Или просто зайти в ЦК, поговорить!
Но Поспелов не мог остановиться, он весь кипел, как самовар:
- Мы знаем, что вы делаете в журнале «Москва» с кадрами. Вы увольняете сотрудников еврейской национальности.
«Вот, оказывается, что его взбесило», - подумал я и сказал:
- Да, я уволил троих сотрудников, но вовсе не потому, что они евреи, а из-за профессиональной негодности.
На этом разговор и был закончен. Но кроме меня и Кочетова «на ковер» вызывались Вучетич, Анатолий Софронов и Николай Грибачев. В тот же день я встретился с Кочетовым у него дома. Как меня, так и Всеволода занимал вопрос: каким образом черновик письма оказался в ЦК? И почему такой переполох? Ответ напрашивался сам собой: на самом верху власти, в Политбюро, преобладают силы, способствующие идеологической интервенции, духовному растлению советского общества. И по тому, как был взбешен Поспелов и лояльно вела себя Фурцева, можно было понять, что там нет единомыслия.
У меня не было сомнения, что письмо в ЦК передал помощник Вучетича В. Шейман, пройдоха и циник, каких свет не знал. Но тут и у меня, и у Кочетова возникал вопрос: сделал это он втайне от Вучетича или с его ведома? Если верно последнее, то кто же такой Вучетич? Провокатор? С тех пор прошло много лет. Вучетич убеждал меня, что письмо передал журналист из «Известий» В. Гольцов с подачи Шеймана. Я в этом сомневаюсь до сих пор.
...Итак, Вучетич продолжал делать мой портрет.
После восьмого сеанса он сказал:
- Вот теперь что надо. Я доволен. А твое мнение меня не интересует.
Хрущевско-аджубеевскую «оттепель» он не принял, называл это капитуляцией перед Сионом, уступкой «ревизионистам» и вообще глупостью. Конечно, отчасти тут был и личный, субъективный фактор. Гигантский из кованой меди монумент И. В. Сталина, воздвигнутый у входа в Волго-Дон, был уничтожен. Сколько сил, энергии отдал Евгений Викторович на создание этого поистине величественного творения, уничтоженного по указанию мстительного, ограниченного самодура.
- У Сталина хватило ума не тронуть Медного всадника, - возмущался Вучетич. Для него этот акт вандализма был личной трагедией. Он очень переживал, о самом Никите говорил с пренебрежением. Исключением был единственный поступок Хрущева, одобренный Евгением Викторовичем, - это выступление Никиты в Манеже на выставке, где он обрушился на художников-формалистов. Возвратясь из Манежа домой, Вучетич позвонил мне и просил приехать, мол, послушаешь, что сегодня произошло в Манеже. Я сильно грипповал и поехать не мог. Тогда он сказал:
- У тебя же где-то пылится крамольный роман «Тля». Самое время его издать.
