В прошлом году Борис затащил Владимира к себе на дачу с целью показать ему новую картину, на которую возлагал столько надежд. Помнится, был погожий, ясный день. Глядя на буйную зелень юлинской дачи, Владимир подумал: «Зачем им деревня? И здесь можно писать натюрморты». Борис провел его через просторную террасу, сплошь заставленную картинами. Усадив гостя в плетеное кресло, он стал показывать свои работы, заметив при этом, что здесь у него только «кое-что», а все лучшее в Москве, на квартире. «Так вот они, шедевры», - подумал Владимир, рассматривая сирень. Мазки были смелые, резкие, буйные, краски - пестрые, кричащие. И это подкупало при первом взгляде. Но вот Владимир начал рассматривать их более внимательно. И то, что минуту назад сходило за смелость, теперь казалось нарочитой небрежностью, а яркие краски - отсутствием хорошего вкуса у художника. Потом Юлин стал показывать пейзажи - подмосковные березки, дорога через луг, сосны, сирень у дачи, сады цветут. Все это было написано с претензией на оригинальность, но скучно и до зевоты однообразно.
- Теперь самое главное покажу тебе, - торжественно произнес Юлин и поставил перед Владимиром огромную картину. Называлась она «Рабочий день окончен». Молодые колхозницы с граблями на плечах возвращаются с поля. Они в пестрых нарядных платьях, в туфлях на высоких каблуках, на руках - изящные часики, на лицах, обагренных лучами заката, ни капельки усталости. Шли и пели. Лучи заходящего солнца играют на разноцветной одежде, на дальнем облаке, на зеленых всходах поля, на клейких листьях молодой березки.
Владимир нахмурил лоб: композиция была слишком знакомой, она напоминала и Шишкинский «Полдень», и Маковского, и Федора Васильева... Но у тех - сама жизнь, а на этой картине...
- Мне хотелось показать новую колхозную деревню, - перебил его мысли Борис. Он с любовью рассматривал свое произведение, и было видно, что оно ему очень нравится. - Лев Михайлович сказал - это лучшее, что он видел в послевоенные годы.
- Что ж, к голосу маститых нужно прислушиваться...
- А что скажешь ты?
- Я не академик, - начал шутливо Владимир, - поэтому с моим мнением ты можешь не считаться. Но, честно говоря, мне не нравится.
- Почему? - нетерпеливо спросил Юлин, и с лица его как водой смыло радушность. В глазах его появилась тень недоверчивости.
- Идут они у тебя не с работы, а с ярмарки, в чистеньких шелковых платьицах, в туфельках на высоких каблуках. Только вместо покупок ты сунул им в руки орудия производства, известные еще в античные времена.
- Но прости, ты забываешь, что деревня теперь совсем не та, что была раньше, - горячо возразил Борис, сделав внушительную паузу. - И эти платья, и эти туфли...
- Не спорь, Боря: деревни ты не знаешь. Это же совсем не то, что дачное Подмосковье. Сам подумай: какие дурачки пойдут на работу в хороших платьях? Впрочем, все это досадные детали.
- Да, конечно, это поправимые детали, - быстро сдался Юлин. - В конце концов девок можно переодеть во что-нибудь похуже. А вот вместо этих граблей что ты посоветуешь дать им в руки, какое современное орудие производства?
Эта наивность рассмешила Владимира, и он ответил шуткой:
- Посади их на конные грабли, что ли, раз тебе деревянные не нравятся.
Юлин сокрушенно покачал головой:
- Не умею лошадей рисовать.
Владимир хотел сказать, что вся картина ему не нравится: люди неестественны, театральны. Досаднее всего, что Борис не хотел этого понять. Владимир с сожалением смотрел на его полное, еще не тронутое загаром лицо, на мягкие руки с маникюром, на красивую плотную фигуру, одетую в просторный светлый пиджак.
«Ни черта ты не понял», - подумал Владимир. Ему искренне хотелось помочь товарищу.
- Давай, Боря, поедем в колхоз на все лето.
- Зачем? - удивился Юлин. Он даже был обижен таким предложением. - Воздуха и здесь достаточно. Натуры -сколько хочешь. Что я там забыл, в деревне? Мы художники, а не фотографы, зачем тогда существует фантазия.
- Сам видишь, до чего можно так дофантазироваться, - спокойно ответил Владимир. - Словом, как хочешь, тебе видней.
Борис обиделся и с тех пор никогда не говорил Владимиру о своей картине. Теперь Машков подходил к даче Юлиных с чувством понятной неловкости, будто ему предстояло продолжить тот прошлогодний разговор.
Участок у Юлиных двойной, огромный, дача стоит в сосновом лесу. За высоким забором вырисовывается дом
Владимир нажал на пуговку звонка и через минуту услышал голос Бориса:
- Пошел прочь, Тигр! Сгинь! - прикрикнул он на
собаку^.
Рычание прекратилось, брякнула защелка, и калитка без скрипа отворилась. Борис, чисто выбритый и надушенный, стоял на пороге. Круглое лицо его смачно улыбалось, а в глазах, как всегда неопределенных, улавливалось с трудом скрываемое беспокойство.
- Володя! - закричал он. - Какой молодец! Целую вечность не виделись!
- Да я, собственно, к тебе с просьбой: не укажешь ли дорогу к Паше Окуневу?
