В квартире Василия Нестеровича Лебедева тоже гремела музыка. В просторной гостиной танцевала молодежь, задевая ноги Пчелкина и Иванова-Петренки, спорящих о путях развития советского прикладного искусства. А в скромно обставленном кабинете хозяина, удалившись от шума, вели беседу отцы невесты и жениха. Василий Нестерович был сдержан и грустноват, Марк Викторович в приподнятом настроении болтал о мировых проблемах, искусно «увязывая» их с покупкой дачи на черноморском побережье.
Невеста, жених и Диана Иванова-Петренко сидели на диване в Люсиной комнате и вели беседу о том, где лучше отдыхать: на кавказском побережье, в Крыму или на Рижском взморье. Говорили о будущем свадебном путешествии, составляли маршрут, Люсе эти разговоры были неприятны. Она думала о Владимире, о его звонке. К ее удовлетворению, беседу прервала Наташа, издательская подруга, сообщившая таинственно.
- Люся, там тебя какой-то мальчик спрашивает.
- По телефону? - глаза у Люси насторожены.
- Да нет, говорит, подарок принес.
- Мальчик? Подарок? - с наигранной ревностью переспросил Борис.
- Не волнуйтесь, Боря, это подросток, - успокоила его Наташа. - Или - как это у вас называется? - пацан.
В передней вокруг Коли Ильина уже стояли супруги Лебедевы и Марк Викторович. На их вопросы, что это и от кого, Коля не отвечал, говоря, что он хочет лично видеть Людмилу Васильевну.
Люся вышла стремительно.
- Вы ко мне? - нетерпеливо спросила она Колю, узнав его по портрету, который видела у Владимира. Она уже поняла, от кого подарок, и когда Коля сказал: «Это вам!» - и протянул ей громоздкий пакет, она растерялась и забыла поблагодарить за подарок. Лихорадочными движениями она стала распаковывать картину прямо тут же, в передней. Гости толпились вокруг.
Первым узнал картину Борис. Лицо его позеленело.
- Наглая выходка, - процедил он. Люся услышала, но не подала вида. Лидия Константиновна, смекнув, в чем дело, не на шутку забеспокоилась.
Между тем картина была водружена на стул, и Николай Николаевич Пчелкин уже успел произнести свою излюбленную оценку:
- М-да, ничего! В ней что-то есть! - Иванов-Петренко, видевший картину впервые, искренно сказал:
- Недурно? Кто автор?
- В таких случаях следует говорить наоборот: сначала спросить, кто автор, а уж затем давать оценку, - хитро подмигнул Пчелкин. Он-то знал имя автора и понимал, какое щепетильное положение создается.
- Великолепно! - прощебетала Наташа. - Вот это подарок! Люсенька, ты здесь как живая! Ну, знаешь, плакать хочется, до чего хорошо! - И она обняла и поцеловала Люсю. - Жаль только, - добавила она, - что жених ни капельки не похож на Бориса.
- В этом не моя вина, Наташенька, - кисло проговорил Борис, скорчив улыбочку незаслуженно обиженного человека.
Его позвала Люся - украдкой, глазами и еле заметным кивком головы. Он пошел за ней в ее комнатку неторопливой, независимой походкой. Люся вошла и села на тахту, возбужденная, настороженная.
- Боря, сядь рядом, - ласково попросила она. Он молча присел подле. Она взяла его руку, посмотрела ему в глаза с какой-то доверчивой и умоляющей покорностью, спросила тихим, ослабевшим голосом: - Ты обижаешься?
- А ты? - в свою очередь спросил он, сделав удивленные глаза. - Нас оскорбили нагло, грубо. Подарить вещь, которую забраковали на худсовете, - это такой плевок!
Люся болезненно сморщила свой тонкий красивый носик и предупредительным жестом остановила его:
- Боря, не надо так. Это неправда. Ведь ты же хорошо знаешь Владимира Ивановича. Клянусь чем угодно, что он это сделал по простоте душевной.
Уже в этот миг она почувствовала, как что-то еще не совсем понятное, но опасное рождается в ее душе. Она боялась, что все может вылиться во что-то нехорошее, а возможно, и страшное, но ничего не собиралась предпринимать, чтобы не допустить этого страшного.
- Нужно вернуть! - энергично сказал Борис. - Немедленно вернуть эту халтуру самому халтурщику!
Ей хотелось крикнуть: «Это не халтура! Это чудесное произведение искусства!» Но она только умоляюще попросила:
- Не надо, Боря...
О, как дорого стоило ей, привыкшей командовать и приказывать, эта фраза! И Борис это понял, вернее - угадал.
- Хорошо, - сказал он сухо и отчужденно. - Но, я надеюсь, ты не возьмешь эту дрянь с собой, в наш дом?
Как он потом жалел, что сказал эти слова! Люся вдруг вся переменилась в лице, побледнела, и до предела натянутая в ее душе струна лопнула.
- Не беспокойся, - сказала она тихо, глядя в сторону, - в твой дом никогда и ни за что я не внесу эту картину. Она останется вот в этой моей комнате. - Встала и, не оглядываясь, вышла.
Через минуту она вернулась с молотком, забралась на стул и стала вбивать гвоздь, чтобы повесить картину. На стук собрались гости. Николай Николаевич, а затем и Василий Нестерович хотели помочь Люсе. Она не разрешила: «Сама все сделаю». И действительно сделала.
