В рыжей из искусственной кожи куртке, застегнутой на длинную «молнию», с летним загаром на круглом лице и возбужденными глазами-пуговками, Коля нетерпеливо расхаживал по комнате, готовый немедленно оказать любую услугу Владимиру, которого он преданно, по-братски любил.
- А портреты как же? Может, мне помочь? - забеспокоилась Валентина Ивановна.
- Придется два раза ходить, - решил Владимир, с признательностью глядя на Колю Ильина.
Картина оказалась не такой уж легкой, как это думалось вначале. Главное - ее несподручно было нести.
- Надо было ремни приделать - и на плечи, было б намного удобней, - говорил Коля, когда они спустились на Неглинную улицу.
- Что ж теперь делать, когда умные мысли к нам приходят с опозданием, - заметил Владимир. - Придется уж так нести.
Он хотел еще сказать, что «своя ноша не тянет», но, вспомнив, что своей она была только для него, а для Коли, может, и не своя, промолчал.
Он несколько смущался под любопытными взглядами прохожих, зато Коля шел с гордым видом, и было нечто торжественное в его твердой походке и в живом веселом взгляде. Раза два останавливались отдохнуть.
Пока дошли, порядком уморились. Даже Коля, который делал вид, что он ни капельки не устал, и тот изрек, когда пришли уже в Третьяковскую галерею:
- Искусство, оказывается, тоже большой и нелегкий труд.
У входа встретили Павла Окунева. Видя пешую транспортировку картины, он набросился на Владимира с упреками:
- Тоже друг называется. Не мог позвонить. Что мне, трудно было за тобой заехать? Голова садовая. Поехали за портретами! - решительно предложил Павел и первым вскочил в кузов грузовика. Коля сел в кабине рядом с шофером.
В пути Окунев сообщил Машкову очень печальную весть: диораму Еременко на выставку не приняли.
- Почему? - удивился Машков.
- Почему, почему, - раздражительно говорил Павел. - Не знаешь, что ли? Не надо было статью писать. А теперь он - одиозная личность, как говорит Борис Юлин. Это в искусстве вроде прокаженного...
- Ну, это понятно. А формально под каким предлогом они отклонили? - допытывался Владимир, возмущенный и пораженный неслыханной несправедливостью.
- Да что предлог! Предлог они всегда найдут. Даже не один. Мы боремся, мол, за мир, а диорама военная, и притом она громоздка, негде поставить. Вот тебе и предлоги. К тому же Осип Давыдович в выставкоме имеет большинство, проголосуют, и точка.
Владимир был озадачен. Надо было что-то предпринимать немедленно, сию же минуту. Иначе будет поздно. Он сказал об этом Павлу. Тот ответил:
- Я уже говорил с Николаем Николаевичем. Он тоже возмущен, говорит - несправедливо. Обещал помочь.
- Пчелкин вряд ли поможет, - усомнился Владимир.
- Обещал твердо: он же зампредседателя выставкома.
- Да пойми ты: Пчелкин сам небось голосовал против диорамы.
- Не думаю. Это не в его характере - голосовать «против». Он лучше проголосует «за», за что угодно, за две прямо противоположные и несовместимые вещи, но только не «против».
- Надо к старику Камышеву идти. Он поможет, -предложил Владимир.
- Камышев, конечно, верней, - согласился Павел. -Попробуй.
Это была единственная надежда. Камышеву они верили беспредельно, в его лице видели последовательного и твердого борца за реалистическое искусство. Камышев не Пчелкин, он никогда не пойдет на сделку с противниками реалистического искусства, с шарлатанами и бездарными дельцами, увенчанными бумажными лаврами. Старик был неподкупен, он отлично знал настоящую цену всем этим барселонским, винокуровым и К°. В Камышеве Машков и его друзья видели не только огромный талант, но ум и совесть русского художника.
- Да, единственная надежда на старика, - повторил Павел, безудержное возмущение которого постепенно сменилось горькой, щемящей в груди обидой.
- А если Михаил Герасимович не сможет помочь? Он рядовой член выставкома, а Пчелкин все-таки зам. председателя, - напоминал Карен Вартанян: он надеялся на Николая Николаевича. А Владимир не верил Пчелкину.
- Если старик не сможет, тогда дело плохо, - с грустью повторил Машков.
- Министру культуры напишем, - предложил Карен.
- Будет поздно, - махнул рукой Павел. В тот же вечер все втроем они звонили Камышеву. Домашние ответили: Михаил Герасимович уехал в Киев, вернется через три дня.
«Вот тебе и надежда» - обменялись друзья растерянными взглядами, ведь через три дня откроется выставка.
- А знаете что? - В глазах Владимира блеснули дерзкие и решительные огоньки. - Я завтра в Министерство культуры пойду. К Варягову.
- Так он тебя и примет, - усомнился Павел. А Карен сказал более определенно:
- Бесполезно, даже если и примет. Варягов - друг Барселонского.
О том, что Варягов покровительствует Барселонскому и слишком снисходителен и доброжелателен к Иванову-Петренке, хорошо знали в среде художников. По этому поводу Камышев как-то сказал в компании художников:
- Пока Варягов на коне, Оське нечего бояться. Но все во власти времени: когда-нибудь и Варягов раскроет себя.
