— Что? — Она усмехается. — Ты вообще никого никогда не любила, кроме себя!
Понимаю, что надо смолчать, но больше не могу сдерживаться.
— А ты? Твое сердце сочится ядом, а мозг настолько извращен, что ты ставишь жажду мести превыше всего, даже превыше жизни тех, кто заботится о тебе!
— Как ты смеешь говорить о любви ко мне, если отдала моего ребенка?
Гнев оглушает меня, и я перестаю себя контролировать.
— И не жалею! Ты не могла тогда быть ему хорошей матерью. И то, как ты сейчас поступаешь со мной, лишь доказывает мою правоту. Я спасла этого малыша, потому что в конце концов ты убила бы его так же, как убиваешь меня сейчас. Ты жуткая эгоистка!
Не успеваю я договорить, как Нина швыряет в меня стакан. К счастью, он пролетает мимо и разбивается о стену. Осколки рассыпаются по ковру.
— Эгоистка? — кричит она. — У тебя хватает наглости называть меня эгоисткой?! После всего, что ты, мразь, сотворила? Да как ты смеешь!..
Нина вскакивает на ноги, и первое инстинктивное побуждение — сжаться и спрятаться. Однако пересиливаю себя и выпрямляюсь, воодушевленная внезапной решимостью: не хочу провести остаток жизни (каким бы кратким он ни был) в ее тени. Рождается сила, которой я даже не подозревала в себе. Больше не боюсь созданного мной монстра.
— Да, смею! — рычу я и тоже поднимаюсь на ноги.
— Ты отняла у меня все! — беснуется она; капли слюны вылетают у нее изо рта, словно крошечные пули. — Ты должна стоять на коленях и молить Бога о прощении за то, что сотворила со мной — со своим ребенком!
— Мне пришлось принимать решения, которые раздирали мое сердце в клочья. Но выбора не было — ты не оставила.
Внезапно Нина бросается вперед и сильно толкает меня к стене. Я теряю равновесие и падаю. Словно в замедленной съемке, вижу, как она тянется к хлебному ножу. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения.
Сомнений не осталось: дочь снова превратилась в убийцу. Ее глаза будто затянулись пеленой — теперь до нее не достучаться. Вокруг сгустилась тьма. Она больше не моя дочь. И что бы ни случилось дальше, вина за это будет лежать не на моей девочке, рожденной мною в муках, а на ее порочном отце, который отнял у нее детство и пробудил в ней силы, разрушившие нашу жизнь.
Нина заносит нож над головой, а я даже не пытаюсь защищаться. Готова принять смерть, если так суждено. Но пусть она смотрит в глаза собственной матери, когда из них будет утекать жизнь.
И вдруг раздается голос.
Ошеломленные, мы обе резко поворачиваемся к двери.
Там стоит молодой мужчина, его лицо искривлено судорогой ужаса.
— Нина? — спрашивает он. — Что ты делаешь?
Оторопев, мы с Ниной смотрим на незваного гостя, не в силах пошевелиться, — я на полу, она надо мной с ножом в руке. Одного звука его голоса хватило, чтобы мгновенно развеять психоз; у меня так никогда не получалось.
Мы таращимся на незнакомца, непонятно откуда взявшегося в нашем безумном мирке. Он — первый живой человек, которого я вижу с тех пор, как Нина меня здесь заперла, — не считая ее саму, конечно. Разглядывая изящную фигуру, темные волосы, серые глаза и бледную кожу, я сомневаюсь, уж не играет ли мой отчаявшийся мозг со мной злую шутку. Может, Нина все-таки ударила меня ножом, и я на пороге смерти просто выдумала его… Потом что-то щелкает. Его фигура мне смутно знакома. Ну конечно, тот самый друг Нины, которого я видела через окно своей спальни и ради которого ковыряла дыру в стене, чтобы попросить о помощи! Теперь же, когда он во плоти стоит передо мной, я не могу произнести ни слова.
Тишину прерывает стук металла о дерево, когда Нина кладет нож на стол. Затем она отступает от меня, словно надеясь сменой мизансцены стереть из памяти присутствующих кошмар нескольких мгновений назад. Я остаюсь на месте. Парень выглядит растерянным и напуганным.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Нина потухшим голосом.
— Ты написала, что покончишь с собой, если я не отвечу…
Она наклоняет голову и смотрит на него так, словно не может вспомнить за собой этот грех.
— Дверь была не заперта. Что здесь происходит? — повторяет он свой вопрос и смотрит то на меня, то на Нину.
Пытаюсь подняться на ноги, но меня всю трясет. В поисках опоры подвигаюсь к стулу, перебирая ногами как младенец, хватаюсь за него и подтягиваюсь. Незнакомец подходит и поддерживает меня за руку, пока я встаю. Гость замечает цепь и явно не в силах понять, зачем она прикреплена к моей лодыжке.
— Дилан, — говорит Нина дрожащим голосом, — ты все-таки пришел…
Я замираю. Как она его назвала?
— Дилан? — повторяю я и смотрю сначала на нее, а потом на ее друга.
И вижу в его лице черты Джона Хантера. У меня перехватывает дыхание, когда понимаю: передо мной тот самый мальчик, которого я отдала в чужую семью в надежде спасти от этого безумия.
— Ты… ты мой внук! — шепчу я.
Мои слова, кажется, пугают его еще больше. Он поворачивается к Нине.
— У меня есть бабушка и дедушка? Ты же сказала, что все умерли!
— Она два года держит меня в заключении! — выкрикиваю я, придя в себя. — Пожалуйста, помоги мне.
— Нина? Это правда? — поворачивается он к ней.
