— Не самое своевременное любопытство. Время нынче весьма дорого, однако я отвечу, но лишь на последний вопрос. Глупости ответа не заслуживают. Итак, камень. Это очень дорогой камень. Очень редкий. Он впитывает в себя энергию. Разную энергию. От молитвы, от волшбы, от ворожбы. Даже банальное электричество может впитать. Ну и, конечно, тёмную энергию.
Он замолчал, как будто всё объяснил, но мне было многое непонятно и пришлось подтолкнуть его новым вопросом.
— Туманные твари, те самые, что терзают разум Оли, побоятся к ней приближаться. Пока он на ней, кошмаров не будет. Этот камень будет действовать как ты, Глеб. Иным способом, но результат один — твоей сестре не будут сниться кошмары. А если кто-то из сумеречных тварей решит приблизиться к ней, камень может впитать и его.
Я нахмурился. О подобных камнях я никогда не слышал. Идеальное оружие против сумеречных тварей, но почему-то не используемое. Ежегодно сотни и тысячи людей умирают, пытаясь сопротивляться им, а достаточно было бы всего лишь обложиться этими камнями, вмуровать их в стены.
— Недостаточно! — Аксаков покачал головой. Я прикусил язык. Я это вслух сказал? — Но об этом после. И нет, вслух ты ничего не говорил. Но я знаю ход мыслей человека, когда он впервые видит или слышит о подобных камнях. Я же сказал, что это безумно дорогой камень. Насколько мне известно, в мире таких всего двадцать семь килограмм. Во всём мире. У нашем же отечестве не наберётся и килограмма. И полтора грамма из них в этом кулоне.
— Если он настолько редок, то почему ты не отдашь его императору?
— А чей ты думаешь это кулон? — Аксаков приподнял бровь и криво усмехнулся, глядя, как медленно ползёт вниз моя челюсть. Его явно радовало это зрелище, но мне было совершенно наплевать.
Император. Передо мной, рядовым дворянином, семьи, что даже среди вассальных считается не слишком значимой. И вот, прямо перед моим носом, висит вещь, к которой прикасался сам император. Сам! Сам...
Погодите-ка, но ведь кулон откровенно женский! Конечно, наш славный император, может носить его под одеждой, рядом с крестиком, там никто не узнает о нём. Да и узнаёт? Кто осудит императора, который ради собственной и государственной безопасности носит женский кулон? Никто в здравом уме! Лишь совершенно лишённые разума идиоты будут смеяться над тем, что даёт не мнимую безопасность, а настоящую.
И всё же. Я прищурился, чуть улыбнулся, посмотрел на Аксакова. Тот покачал головой и отпираться вновь не стал:
— Хорошо, — сказал он. — Этот кулон никогда не принадлежал императору, но получил я его именно из его рук, и именно для вашей сестры.
Отец выдохнул. Шумно, расслабленно. По телу его пробежала дрожь, крупная, он словно сбрасывал с себя сковывавшие оцепенение и холод. Он замотал головой, как вылезшая из воды собака, и, счастливо улыбаясь, закатил глаза.
— Простите, Арсений Антонович, — без какой-либо извиняющейся интонации, продолжая быть самым счастливым человеком на Земле, не открывая глаз, проговорил отец. — Продолжайте!
Аксаков покачал головой, прищурился, поднял руку. Я думал, он сейчас отцу леща влепит. А почему нет? Знакомы, я так понимаю, они давно, дела какие-то общие имеют. Да, это дом моего отца, и господин Аксаков здесь лишь гость, но именно господин Аксаков вхож к императору и даже принимает подарки из монарших рук. Правда, подарок для нас, точнее, для моей маленькой сестрёнки. А меня только что объявили тёмным и собираются принести в жертву во благо семьи. Только непонятно как, для чего и что даст эта жертва. Впрочем, самой жертве всегда всё равно, она ведь жертва.
Вот ведь пропасть, чего-то так всё сложно, что я аж сам запутался. Говоря по-простому, на месте Аксакова я бы отцу залепил. А уж потом разбирались бы кто прав, а кто нет.
— Проще говоря, — не сводя напряжённого взгляда с отца, проговорил Аксаков, словно эхо, повторив мои мысли. — Этот кулон для вашей сестры. Он пригодится ей сейчас, а она позже, когда вырастет, послужит империи. Может быть, послужит. Вы же, Глеб, можете послужить империи прямо сейчас.
— Это каким образом? — не отводя взгляда от радостно улыбающегося отца, спросил я.
— Это своего рода обмен, — также глядя на отца, ответил Аксаков. — Император подарил вашей семье редчайший камень. Ваша семья подарит ему человека с редчайшим талантом. Вас, Глеб!
Я медленно повернулся к Арсению Антоновичу. Он отвлёкся от отца, кивнул мне, взял со стола чашку с глотком остывшего чая, откинулся на спинку стула и выжидающе смотрел на меня. Он ждал вопроса. Я понимал, что, если продолжу молчать, он не скажет ничего. Но и спросить я не мог. Точнее, мог, но не знал как. Как можно задать вопрос, только что озвученный собеседником, и не казаться при этом деревенским увальнем, или грубияном. Хотя какая разница, если грубить я буду не ему, а отцу. Своему отцу.