Все равно не сходится. Зачем им меня в разуме оставлять? Можно же просто подчинить. Я сам не видел, но говорят раньше частенько подчиненные жуть на города наводили. Однако меня оставили в живых и сейчас что-то предложат? Но почему? Из-за тьмы, что я на них обрушил? Да нет. Я убил их двоих, а они меня к себе позовут? Они же темные, а не дураки. Размен-то паршивый.
Я ведь убил? Убил же? Или нет?
Я покосился на место где должно было лежать тело волка и не увидел его. Темный же, что только что мутузил меня, отбросил капюшон хламиды на спину и шел прочь от нас, на ходу зачерпнув рукой снег, он растер им лицо. Темные такое делают?
— Эй, — услышал я знакомый, наигранно-возмущенный голос. — Петр Андреевич, что значит достаточно? Все что ли? Так не честно! А я? Я тоже хочу поучаствовать, — на краю ямы появился Жаров в черной хламиде, но без капюшона. Взгляд его, был взглядом обиженной собачки, он был готов расплакаться.
Они и его убили. И облик его приняли. Теперь у них есть и Крестовский, и Жаров, так зачем им я? И тот и другой вполне проведут в поместье. Проведут? А кто их задержит? Дед Федор? Степан? Или пара кухарок?
— Ты мне в спину шаром зарядил, больно зарядил, — Крестовский поморщился и прикоснулся к месту куда врезался темный заряд.
— Так от души же, Петр Андреевич. Любя! Ты ж сам просил, чтобы натурально было. Разве плохо вышло с натуральностью. Отлично! По-моему. Ты, Петр Андреевич, так упал, тебе бы в театре играть. Да и я постарался, а мне вон даже Глебку пнуть не дозволил. Не хорошо так, Петр Андреевич. Не хорошо!
— Жаров, — Крестовский покачал головой. — Ты в семнадцать лет подстрелил магией, своего учителя, — едва не по слогам произнес Крестовский. — Старшего по званию! По положению! Тебе мало?
— Мало! Я тоже хочу Глебку пнуть. Пару раз, когда еще герцогу по заднице надавать получится. Простите, Ваша Светлость, — он поклонился мне. — Это здесь он простой человек, здесь, сейчас, он просто Глеб, даже не граф, как его там, а вернемся домой он снова герцогом станет. Там уж просто так не пнешь. Еще раз простите, Ваша Светлость, — Жаров поклонился, на этот раз ниже.
— Пнешь, в другой раз, — Крестовский, не глядя на меня, тряхнул рукой, приглашая за нее уцепиться и в этот раз я противиться не стал.
- Другого раза не будет, - обиженно сопел Жаров, но Крестовский был неумолим.
Я поднялся, огляделся. Все клопы здесь. Жаров стоит на краю ямы и спорит с Крестовским, Волчок примостился на торчащем из снега пне и высунув кончик языка, что-то делает с ножом и палкой. Никифор привалился к березе с бурдюком и беседует о чем-то с темным. Темный тот, единственный не снял капюшона, так и стоит в черном рубище, и судя по тому, как качается капюшон, голова его опущена.
Прошки не видать. И темный тот быть им не может, слишком уж маленький. Прошка высокий, он точно выше Никифора, а темный и Нику то до плеча едва достает. Странно, если это темные, то почему они не переняли облик всех клопов, почему без Прошки? А если нет, то...
— Какого черта здесь происходит? — спросил я, опускаясь на снег, чувствуя, как сходит жар адреналина и усталость и холод овладевают телом.
— Экзамен, — пожал плечами Крестовский и потерял ко мне интерес. — Проша! — крикнул он. — Прохор, твою мать, вылезай из сугроба.
— Не вылезу, Петр Андреич. Я тута остаюся. Тут тяпло. Мягонько. И тебя, Твое Благородие, нету. И Глеба. Он мне чуть башку не открутил. Ты, Твое Благородие, не прядупряждал, что драться его выучил. Так, что я тута поляжу, на снежочке мягоньком.
— Прошка! — рявкнул Крестовский со всей фальшивой злостью на которую был способен, но сам он был весел и улыбался. — А ну вылазь, шельмец!
— Неа! — из ямы показалась рука без перчатки или варежки и помахала нам. — Прощевайте други, я тута остаюся! — и пальцы на руке согнулись несколько раз, словно он действительно прощался с нами.
— Прохор! — фальшивая злость в голосе Крестовского сменилась настоящей. — А. ну вылезай! Это приказ!
— Вот умеешь ты, Твое Благородие, всю обедню испортить, — над снежным краем показалась лохматая голова Прошки. — Вот всю! И только сломов одним. Приказ! Тьфу.
Он продолжал бурчать и дальше, но тихо, себе под нос, однако из ямы вылез, как всегда кривой, несуразный, лохматый, но счастливый и довольный.
То есть все клопы здесь. Крестовский здесь. Я здесь. А кто тот маленький темный, что прилип к березе? Возможно он наложил иллюзии и теперь управляет ими. Пятью сразу? Это же сколько в нем силы, сколько энергии он накопил.
Стоп! Пятью? Я видел пять приближающихся фигур. Видел их, когда они замерли у березы. И их было пятеро. Но пять иллюзий и темный не снявший капюшона, это уже шесть. Откуда взялся еще один? Фантом? Читал я о таком, но не помню деталей.
Я заскрипел зубами чувствуя, что мне отчаянно не хватает знаний. Да, по возрасту, я еще не должен был ничего эдакого изучать, но сейчас я в ситуации, когда знания мне бы не помешали. Может все не так страшно, как мне рисуется. Или все настолько страшно, что даже хорошо, что я не знаю и не понимаю.