— Да и прекрасно! — рявкнул я, так и не хлопнув дверью.
— А ты, я гляжу, и рад! — донеслось из дому. — Мог бы и извиниться перед матерью, неблагодарный!
— Не раньше, чем ты сама извинишься! — отрезал я и, всё-таки не удержавшись, с грохотом захлопнул дверь. — Слышать её не хочу…
— Ну ты ведь знал, что так и будет, — вздохнула София. — Пойдём провожу…
Мы пересекли заросший травой двор и, подойдя к облезлой — надо бы покрасить — калитке, покинули территорию отчего дома. Внутри аж клокотало от негодования и обиды. Мне надо было выговориться, да и Софии — тоже. Хотя ей-то как раз никто не запрещал дома появляться.
На улице было уже темно, и лишь редкие фонари разгоняли мрак. Я думал уйти засветло, но мама, как обычно, тянула с серьёзными разговорами. Хотя, к слову, первичную выволочку нам с Софией устроила сразу, едва мы привезли сестёр и брата.
А вот дальше притворилась гостеприимной хозяйкой… И пусть я точно знал, чем закончится семейный ужин, это знание не помогло мне от него отвертеться.
Впрочем, даже если бы отвертелся… Вечер с мамой закончился бы аналогичным образом, но чуть раньше. А так хоть с малышнёй успел подольше пообщаться.
— Повод злиться у неё, к сожалению, есть, — вздохнул я, присев на скамейку, стоявшую у забора ещё с тех времён, когда был жив отец. — Мы тоже хороши, конечно…
— Ну знаешь, она тоже, когда мы маленькие были, могла свалить на пару дней к подругам без предупреждения! — фыркнула София и, заметив, что я открыл рот, чтобы возразить, поспешила с продолжением: — И не надо говорить, что это всего пара дней, Федь!.. Ты забыл, как мы, когда нам по двенадцать-тринадцать было, младших укладывали? Как они спрашивали: «А где мама?», а мы не знали, что им ответить?
— Да помню я всё… — поморщился я, не давая себе погрузиться в детские воспоминания.
Эти самые воспоминания — надо сказать, очень опасная вещь. Благодаря Андрею я прекрасно знал: чем старше становишься, тем больше раскрываются глаза на некоторые моменты семейной биографии. Андрей, к примеру, именно так перестал общаться с родственниками.
В юности на такое обычно не обращаешь внимания, потому что варишься в этом компоте всю жизнь, с пелёнок. А вот с возрастом ты смотришь вокруг, оцениваешь, сравниваешь — и твоё детство начинает раскрываться с другой, тёмной и неприятной, стороны.
И, быть может, не всегда стоит её замечать. Хотя бы ради своего крепкого сна.
— Блин, с мелкими встречаться запретила… — вспомнил я один из итогов сегодняшнего вечера.
— И как она тебе запретит? — София усмехнулась. — Да и им никто не запретит. Как ты там говорил? Суровость законов уравновешивают необязательностью их выполнения? Вот и с мамиными запретами так же. Она же вообще завтра не вспомнит, что тебе наговорила.
— Слушай, вот что я ей сделал, а?.. — не удержался я. — Вот чем так насолил, что она меня видеть не хочет?
— Стал двусердым. Этого достаточно. Когда я стану… — выразительно чиркнув себе пальцем по щеке, София невесело усмехнулась. — … Она и меня из дома выгонит.
— Нет, тебя не выгонит, — не согласился я. — К тебе она всегда была как-то мягче, что ли…
— Это потому что ты был странным, и она тебя побаивалась! — успокоила меня сестра. — Но я чем взрослее становлюсь, тем более странной и страшной ей буду казаться. Так что… Буду морально готовиться к тому, что она и на меня накинется.
— Неприятно осознавать, что возвращаться, по сути, некуда… — пожаловался я. — С ней мы мирно и одного дня прожить не можем.
— Не вы с ней, а она — с тобой! — ткнувшись лбом мне в плечо, напомнила София. — Я понимаю, тебе как мужчине положено чувствовать ответственность за семью, и всё такое… Но, Федь, лучше бы ты сейчас на своей жизни сосредоточился!.. А мама… Мама тебя ещё долго не примет.
— А мелкие? — уточнил я и улыбнулся.
Мелкие уже были не то чтобы мелкими. Младшей, Юлии, недавно стукнуло восемь, и она даже пытается быть взрослой и сознательной. Надежда теперь обижается на имя «Надюнчик»: несолидно даме в целых десять лет на такое откликаться. А Всеволоду и вовсе уже тринадцать, и он очень серьёзный молодой человек. Совсем не такой, каким был я в его годы.
