Удивление и недоверие сменились затопившей все ее существо нежностью, и почему-то ей не показалось странным, что они даже не поздоровались толком, не обнялись после столь долгой разлуки. Возникшее между ними молчание выглядело правильным и нужным, а сама возможность смотреть на Джона доводила Эмили до счастливых слез; даже не касаться, ведь он мог растаять в любой момент, не стоило забывать об этом.
Но ничто не мешало ей, сидя тихо-тихо, внутренне таять и ликовать. И небеса были в точности цвета его глаз — скрытая за облаками чистота, — и крыша соседнего дома улыбалась ей косым штрихом чердака, мостовая плакала мутными слезами в предчувствии дождя, а деревья разбрасывали желто-красный серпантин над их головами.
«И вот сейчас я наконец скажу ему, как я его люблю», — подумала Эмили. И пусть момент выдался не торжественный, хотя бы во сне непременно нужно успеть сказать то, что она не успела наяву. Стоп, наоборот: сон был тогда, реальность — теперь.
Но вместо рвущегося наружу признания Эмили зачем-то предложила, будто в точности эти слова полагались ее героине в разыгрываемой нелепой пьесе, где все было ненастоящим, кроме чувств:
— Может, пойдем на набережную? Я помню, что тебе нравилось смотреть на море…
Джон повернул к ней лицо, на котором отчего-то резче проступили багряные блики, молча кивнул, встал, протянул ей руку в приглашающем жесте, и Эмили вновь побоялась дотронуться до него. Поднявшись, она попыталась сообразить, далеко ли от того места, где они находились, до моря, как вдруг, прислушавшись, поняла, что море где-то совсем рядом, зовет их к себе, мешая шум прибоя с подступающим дождем.
— Знаешь, там сейчас все должно быть таким одинаково серым, — она оживилась и торопливо зашагала наугад по усыпанной листьями тропинке. — Море должно сливаться с небом…
— Как будто стена между нашим миром и миром соседним, как думаешь? — подал голос Джон. — До которой все равно не добраться. Как мираж в пустыне, фата-моргана — сколько ни иди, не дойдешь все равно…
— Ты говоришь странные вещи, — Эмили изумленно уставилась на него. — Странные… Впрочем, за это я тебя всегда и…
«Сейчас я наконец-то ему признаюсь!»
— А вот и море, — Джон протянул руку вперед, и Эмили обратила внимание на то, как намок его рукав, — почему-то пятна тоже отливали красным, ощутимо красным, словно с неба прилипчивой моросью падал не дождь, а самая настоящая кровь. Красный путался у него в волосах, на мгновение зажигал зрачки, теряясь в ясной голубизне глаз, играл на щеках болезненным румянцем, спускался вниз, струился, играя в прятки с чернотой, обнимал его за шею вместе с шарфом — неведомая хворь, нездоровое сияние.
Эмили протерла глаза и сонно заулыбалась, сообразив, что они пришли к ее дому, причем обстановка в точности повторяла прерванный кошмар: змей, дерево, дождь, забор, почтовый ящик. Только вот, в отличие от скверного сна, здесь был еще и Джон — в ее глазах невыносимо прекрасный. И дождевые капли пели в унисон с ее сердцем: «Как же я его люблю», а запутавшийся и в этой реальности змей намекал: «Ну признайся же».
— Я пока не вижу никакого моря, — ласково сказала она. — Кстати, почему ты не ответил на письмо?
Джон сдержанно улыбнулся:
— Для моих писем у тебя в почтовом ящике нет места. Сама погляди, он набит до отказа.
Эмили скосила глаза в сторону ненавистной коробки и с нарастающим страхом увидела капающую из щели вязкую тьму.
— Да что же это…
— Всего лишь море, — отозвался Джон и, прежде чем она успела его остановить, с легкостью поймал рвущееся наружу пятно мрака, с любопытством намотал себе на руку угольно-черный стебель.
— Ты что делаешь? — ужаснулась Эмили, бросилась к нему — и едва не ступила в ледяную лаву, в багряную бездну, неизвестно откуда открывшуюся под ногами, но Джон поймал ее за руку и прижал к себе, а она обняла его за шею, и никакой тьмы на нем и вокруг него не оказалось, никаких красных странностей и никаких видений, лишь тепло, трогательная мягкость волос и часто-часто бьющееся сердце.
— Что с тобой такое, заболела? — обеспокоенно спросил Джон, не отпуская ее. — А я думал, мы сейчас вместе дождемся дождя и посмотрим на море. Когда оно станет серым и два мира сольются. Я всегда мечтал с тобой…
— Да нет здесь никакого моря, — всхлипнула Эмили. — Только черный и красный. Я вижу только тьму в почтовом ящике и алые отметины на тебе.
— Разве? И сейчас видишь?
— Сейчас ничего не вижу, — она зажмурилась для верности и крепче прижалась к нему. — Я уже не первый год жду твое письмо, ты знаешь это? Я так люблю тебя, ты знаешь это?
Она нехотя отстранилась, внутренне ликуя и чувствуя себя неловко счастливой, надеясь увидеть на лице Джона отблеск ответного чувства, но перед глазами все расплылось — из-за слез и окончательно вырвавшейся на свободу тьмы.
***
— Эмили! Эмили! Что такое, ты опять плачешь во сне! — Она проснулась окончательно из-за того, что муж нервно тряс ее за плечо.
— Все в порядке, — она неуверенно улыбнулась, избегая его внимательного, обеспокоенного взгляда.
