– Постойте… Что это там творится? – встревожено спросил вдруг епископ Лангрский. За дверями зала послышался приближающийся топот множества ног, лязг оружия, громкие крики… Все вскочили. Одна и та же мысль одновременно вспыхнула в головах всех собравшихся: мятежники уже здесь, стража предала, пришел смертный час. Епископ протянул трясущуюся руку с распятием к дверям. Де Фуа, смачно выругавшись, выхватил меч. Кое-кто последовал его примеру, готовясь дорого продать свою жизнь.
Массивные, мореного дуба створки резных дверей мгновенно, словно не весили ничего, распахнулись от тяжелого удара, и в зал ворвался молодой рыцарь командовавший сегодня охраной, в сопровождении полутора десятков радостно галдящих латников. Он совершенно не обратил внимания ни на испуганные и удивленные взгляды, обращенные на него, ни на обнаженное оружие в руках коннетабля.
– Спасены, мессиры! Франция спасена! – вскричал шевалье. Только что прибыли двое дворян и оруженосец, бежавшие из лагеря бунтовщиков, – он запнулся, словно собираясь с силами.
– Дьяволица при смерти!! – наконец, выдохнул он.
Кто-то охнув, сполз на пол…
…Та, которой одни поклонялись почти как божеству, а другие ненавидели черной всепоглощающей ненавистью, и на самом деле была больна, и дни ее, похоже, были сочтены.
Большую часть дня она лежала неподвижно, едва дыша, и не раз не два сидевшим у ее ложа казалось, что она уже покинула этот свет. Временами на нее накатывал страшный жар, а однажды, когда ей вдруг стало особенно плохо, все ее тело покрыла серая зловонная слизь.
Никто не мог не только определить причину болезни, но даже припомнить подобной хвори. Кто-то говорил о яде, кто-то о лихорадке, произошедшей от переутомления и тягот войны, а кто-то, шепотом и только между теми, кому доверял, как самому себе – о Божьей каре. Ее пытались лечить медики, обучавшиеся в университетах – одного, посмевшего заявить, что болезнь неизлечима, тут же забили насмерть. Знахари поили ее своими сомнительными варевами; ведьмы читали над ней заклинания; приволокли даже невесть как оказавшегося здесь врача – мавра. Все было напрасно.
В редкие часы, когда сознание и разум возвращалось к ней, она не отвечала на вопросы, не интересовалась ничем, даже почти не говорила. Она словно уже была в ином мире, возвращаясь на землю только на краткое время. Ее не волновало ни начавшееся брожение в рядах ее соратников, ни увеличивающееся буквально с каждым часом число беглецов, ни воспрявший духом враг. И отчаяние потихоньку, неслышной змеей вползало в сердца даже самых стойких.
– Ты надеюсь, выяснил наконец, что случилось?
– Полностью нет, Наставник, но у меня есть некоторые обоснованные предположения…
– Тогда поторопись, – сообщил Зоргорн. Поторопись, ибо Высшие уже проявляют недовольство тобой… и мной, кстати, тоже. Ты сам должен понимать, что осуществление нашего плана оказалось под угрозой.
Не говоря уже о том, что приостановлены все намеченные мероприятия, двойник сейчас практически беззащитен – сенситивная и прогностическая функции полностью парализованы, а регенеративные способности ее теперь еще хуже, чем у обычного человека. Один удар кинжала – и все!
– Я докладывал Высшим, – начал оправдываться Таргиз. – Я указывал на нежелательность перегрузки двойника; еще перед Тулузой я обращал внимание на то, что плотность четырех из девяти скелетных полей на опасном пределе…
