– Ты случайно герб не узнаешь? – спросил Владислав, машинально обшаривая взором лохмотья и кости: не блеснет ли где золото…
– Белый единорог и кубок… Нет, не встречал…
– А настоящий единорог вовсе не такой, – заметил Владислав, когда они вышли на улицу, с тем чтобы поискать другое место для ночлега. – Этот похож на какого-то жирного осла, у которого на морде рог приделали. Настоящий единорог серый, страховидный, и по размеру больше любого быка…
– Ты видел единорогов??
Матвей в детстве слышавший сказки об Индрик-звере, был убежден, что единороги – это глупая выдумка.[53]
– Угу, – ответил Владислав, задумавшись о чем-то своем. – Помниться, у кипрского короля в зверинце был один…
До ночи они успели очистить один из домиков от всякого хлама, разломать на дрова ветхую мебель, и развести костер в остатках разломанной непонятно кем и для чего печи. Владислав что-то буркнув исчез за домами, и пошел в сторону леса, и через час вернулся, неся на плечах тушу косули.
На недоуменный взгляд Матвея он лишь хитро улыбнулся.
Вскоре они сидели под крышей, вкушая блаженный отдых. Над костром жарилась косуля, и капли жира стекая, вспыхивали на углях. Владислав сосредоточенно резал сочащуюся кровью печенку, собираясь запечь ее в золе.
За этот вечер бывший разбойник не произнес больше ни слова. А Матвей не шибко пытался его разговорить. Так и улегся спать, не ожидая от спутника ни каких объяснений и бесед. Пришли было тягостные мысли о предстоящем походе неизвестно куда, но Матвей не был склонен предаваться терзаниям из за будущих опасностей, и быстро забылся сном.
В путь они тронулись рано утром, когда солнце еще не успело выползти из-за горизонта.
Будя русина, силезец усмехался:
– Кто рано встает, тому бог подает!
– Ммм… – бурчал в ответ Матвей.
Он, хотя проспал всю ночь без перерыва, совершенно не выспался и чувствовал себя усталым и разбитым. Силезец, однако же, был настойчив и русину пришлось подниматься.
Теперь они ехали не спеша, дабы не загнать коней. Впереди простирались невысокие кустарники. Далее за ними тянулись холмистые предгорья где-то на полдня конного пути. Над ними возвышались громады горного хребта, покрытого хвойными лесами. Зябко дул холодный пронизывающий ветер, пахло свежей травой и весенними цветами.
– Теперь не так легко нам с тобой будет. Этот лес так просто не пройдешь. Дня два на него потратим, и то хорошо, – Владислав отнял ладонь от глаз.
– Самые разбойные места, – процедил Матвей, подозрительно оглядываясь.
Владислав помотал головой.
– В таких местах разбойная братия как раз редко обретается. Ни дорог, ни жилья, купцы здесь не ходили. Кормиться нечем… Вот если в Трансильвании, или, к примеру, в Бескидах. А здесь… Пожалуй, мы с тобой сейчас первые люди здесь за черте сколько времени.
Матвей промолчал, мельком подивившись странной ситуации. Еще несколько дней назад, он предвкушал возвращение домой. А сегодня он едет с разбойником, и старым врагом его семьи, куда – то, для дела совершенно небывалого и невероятного. Он собирается прибегнуть к колдовству – делу греховному во всяком случае. Он беседует с разбойником о тонкостях разбойничьего ремесла…
Некоторое время Матвей колебался, но все же задал вопрос, сильно занимавший его все эти дни.
– Владислав, я хочу знать… ведь ты был, как говорят у вас, латинян, опоясанным рыцарем, пусть бедным и незнатным. Как же ты стал разбойником и грабителем, точно беглый холоп? (мельком он подумал, что его собеседник некоторым образом и есть беглый холоп).
Тот поднял голову, криво ухмыляясь, словно давно ждал этого вопроса.
– Нет, ты не подумай, что я… – Матвей запнулся.
– Значит, ты хочешь знать, как я стал разбойником, – не обращая внимания на слова русина, с расстановкой произнес Владислав. – А известно ли тебе, витязь, что рыцари и есть худшие из разбойников? Я видел сам, как в Италии они сбивались в шайки – все эти бароны, дворяне, оруженосцы грабили путников на дорогах, разоряли церкви и похищали монахинь. Убивали несчастных женщин, после того, как надругаются над ними, или продавали их в рабство. Жестоко пытали священников, пытавшихся их усовестить. А во Франции – сколько знатных сеньоров собирали вокруг себя грабителей и убийц и всякий сброд – давали им убежище в своих замках, а те делились с ними добычей. А кто считал, сколько бывает рыцарей среди мусульманских пиратов? – И, вообще, – гневная искра вдруг сверкнула в его очах, – больше всего греха и злодейств, и зла, творили как раз знатные. Уж ты мне поверь!
Не то чтобы Матвей считал людей своего сословия безгрешными, но ему никогда бы не пришло в голову (разве только в сильном запале) сравнить боярина или даже венгерского ишпана[54] с грабителем с большой дороги. Слова силезца возмутили его до глубины души. Но тут он вспомнил, то перед ним, несмотря ни на что, как никак, опоясанный рыцарь. Рыцарь, имеющий право судить равных себе… И он не знал, что и как сказать Владиславу в ответ. На этом и закончился этот странный разговор, где разбойник обличал других разбойников.
