Кресли Коул
Нет голода неистовей
Аннотация (не официальная)
Где-то глубоко под Парижем в катакомбах, прикованный цепями к стене, ждет своего смертного часа предводитель Ликанов - Лаклейн Макрив. Ждет смерти, которая не наступит, так как его бессмертие оказывает ему плохую услугу, заживляя раны, наносимые ему огнем преисподни, у врат которой, он томится. Лаклейн не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как орда вампиров заточило его в этом месте, но каждый день полон жажды мести и ярости, разрывающей его сердце и распаляющей огонь, что обжигает его тело, еще сильнее.
Временами, слыша отделенные голоса и ощущая смену сезонов, он даже не надеялся ни на что, и особенно почувствовать ЕЕ. Отдаленное присутствие, слабое, но безошибочно близкое. Его Пару. Что делать узнику, словно свет во тьме, ощутившему свою половинку, ту самую женщину, которую ждал уже тысячу лет? Когда та, что он желает и жаждет так близко, способны ли цепи удержать Ликана?!
Она уникальна даже для мистичного мира. Ведь она наполовину вампир / наполовину валькирия. Эммалин Трой. Всю жизнь она жила под бдительным оком своих тетушек. Их забота включала все, вплоть до того, что ей есть, пить и с кем общаться. Все время скрывая свою сущность, в ее сознании никогда не закрадывалось даже мысли возразить их опеке из-за страха перед своей сущностью. Но жестокая судьба, как считает Эмма, решила преподнести ей еще один сюрприз. Дикого, неудержимого, властного Ликана, который, похитив ее, не намеривается впредь отпускать, даже если Возлюбленная вампир для него что-то вопиюще-невозможное. Сущность Лаклейна кричит об обладании, властности, желании к этой хрупкой, нежной вампирше. А для Эммы это кошмар наяву, ведь ранее, заключенная, словно птица в клетку, она не знала жизни в любом ее проявлении, а теперь ей придется познать и страсть, и голод, и силу обладания кем-то, перед кем она с каждым днем все слабее в своем желании.
Небольшое пояснение:
Учитывая, что Лаклейн и его подчиненные родом из Шотландии и говорят с акцентом, переводчицы попытались как-то обыграть это в речи. Потому, встречающееся слово «конешна» и многие другие слова - не является опечаткой.
Порой пламя, слизывающее кожу с его костей, отступало.
Это был его собственный огонь. В тайном уголке его разума, еще способного на рациональную мысль, он верил в это. Его огонь, потому что вот уже несколько веков его разрушающееся тело и загнивающий разум не давали ему погаснуть, разжигая пламя все сильнее.
Давным-давно, - кто знает, сколько времени тому назад, - вампирская Орда заточила его в этих катакомбах, скрытых глубоко под Парижем. И теперь он стоял, прикованный цепями к камню, в оковах, удерживавших его конечности в двух местах и вокруг шеи. А прямо перед ним лежали извергающие пламя ворота в ад.
Здесь он ждал и страдал, отданный пламенному столбу, мощь которого хоть иногда и ослабевала, но никогда не прекращалась, так же, как и его жизнь. Он снова и снова умирал в огне, а данное ему бессмертие вновь воскрешало его для новых пыток.
Только мысли о расплате, которую он представлял в малейших деталях, помогли ему продержаться так долго; все, что ему оставалось – лишь таить ярость в сердце.
Так было, пока не появилась она.
За эти столетия ему порой случалось услышать что-то чрезвычайно необъяснимое и новое на улицах над катакомбами, а иногда он даже чувствовал запах сменяющихся времен года в Париже. Но сейчас он ощутил ее, свою пару, единственную женщину, созданную для него одного.
Ту женщину, которую он, не переставая, искал тысячу лет, до самого дня своего пленения.
Вот пламя отступило и в этот момент, она задержалась где-то наверху. Этого было достаточно, чтобы он попытался рвануть одну руку из оков. Крепкий металл врезался в кожу, вызывая капли крови, постепенно превращающиеся в поток. Но каждая мышца его ослабевшего тела продолжала работать слаженно, стремясь сделать то, что ему не удавалось почти целую вечность. Ради нее он мог это сделать. Он должен был… Вырвавшийся крик превратился в сдавленный кашель, когда он, наконец, высвободил одну руку.
У него не было времени удивляться результату. Она была так близко, что он почти чувствовал ее. Нуждался в ней. Еще одним рывком он вырвал и вторую руку из оков.
Сжав врезающийся в его шею металл, он смутно припомнил тот день, когда края толстого, длинного металлического штыря были забиты в камень. Он знал, что его концы входили в каменное основание, по меньшей мере, фута на три. И хотя силы покидали пленника, но ничто не могло остановить его, когда она была так близко. Рванув вперед, он вырвался из оков, отбрасывая их вглубь пещеры с потоком камней и пыли.
