Любимов реагировал па это далеко не так остро, как тремя днями раньше на "проколы" в "Гамлете", не очень вмешивался в ход репетиции и второй режиссёр – вислоусый Борис Алексеевич Глаголин. Возмущенью моему не было предела и после репетиции я подошёл к ним, не без труда преодолев бог весть откуда взявшуюся застенчивость. (Все 12 лет знакомства робел перед Любимовым как перед глыбой, глыбищей таланта; в такой степени больше, кажется, ни перед кем – ни в Театре, ни вне.) Не помню, какие точно слова говорил тогда, но смысл таков, что спектакль вечером надо заменять, что ждёт провал. Юрий Петрович сказал: "Всё будет в порядке, вот увидите", – и ушёл, в тот день он куда-то торопился. Мы остались с Борисом один на один, и я продолжал убеждать его: "Поймите, этот спектакль не может идти средне. Это всегда бенефис, всегда дерби. Вы бывали на ипподроме? Представьте, что в день розыгрыша самых главных призов наездники вдруг выедут на дорожку на неподготовленных, нечищенных лошадях, в грязных, мятых камзолах, чёрт знает в каких экипажах! А для Таганки "Послушайте!" – это всегда дерби, всегда самый важный спектакль!.." Борис согласно кивал, потом повторил любимовское: "Всё будет в порядке", – и добавил: "А в прошлом году дерби Гугенотка выиграла. Колоссально!" Как рыбак рыбака, лошадник издалека увидел лошадника… А спектакль вечером и правда прошёл без сучка без задоринки. Возвращаясь после спектакля, Борис продолжил мою беговую параллель и поучающе изрек, что накануне приза конники не гоняют лошадь во всю прыть; так и актёру на репетиции не надо раскрываться полностью, форсировать звук или что там ещё…
О том, как Юрий Петрович и его помощники работали над новыми спектаклями, расскажу отдельно – эта глава о встречах. Походив в театр этак с месячишко, я закомплексовал: неудобно, должен же от меня быть какой-то толк, какая-то отдача… Ещё в Душанбе во время командировки написал очень неплохую даже но сегодняшним меркам небольшую статейку под заголовком "В Алма-Ате на Таганке" – не столько об успешных гастролях, сколько об "Антимирах" – как спектакле открытой формы, видоизменяющимся по мере того, как меняются, взрослея и развиваясь, автор и сам театр. Многое из того, что было в той статье, повторено так или иначе в этой рукописи, поэтому не буду приводить ее целиком, лишь два фрагмента.
… Кажется, Любимов и его ребята нашли свой философский камень – универсальное средство возвращать молодость старым спектаклям… Силу чудовищного эмоционального воздействия спектакль пронес через огромную сцену, через частокол микрофонов, через годы.
И только утром я сообразил, что этой ночью видел совсем не тот спектакль, что восемь лет назад. И тот – и не тот!
В тех, давних "Антимирах" не было и не могло быть ни "Исповеди", ни "Песни акына", ни "Рощи", ни "Благодарения"… Они ещё не были написаны.
"Антимиры" на Таганке это, в общем-то, книга. Переведенная на язык театра книга лучших, избранных стихов и поэм Андрея Вознесенского. В шестьдесят пятом году это был томик "Антимиров", дополненный "Озой". Сегодня это ещё и "Ахиллесово сердце", и "Тень звука", и "Взгляд"… Переводя поэтические образы в образы сцены, театр шёл за поэтом и – рядом с ним.
Открытая форма поэтических представлений позволяет спектаклю расти и меняться вместе с поэтом. И оттого – не стареть!"
Предложил эту статью трем газетам, включая "Литературку". Отговорки были разными – результат один: не напечатали. Тогда же возникла мысль "эксплуатнуть" заинтересованный во мне журнал "В мире книг". Зная уже о литературных позывах нескольких таганских исполнителей, зная нетривиальный – триединый прозо-поэтико-драматургический их репертуар, придумал тему "Книга в жизни этого театра", проинтервьюировал на эту тему Любимова, нескольких актёров – как пишущих, так и не пишущих. Сделал материал на лист (24 страницы на машинке). Не знаю, из каких уж соображений (возможно, техники безопасности) редактор предложил сократить материал ровно вдвое. Моё авторское самолюбие было ущемлено. Разругались вдребезги. Я лишился халтуры и возможности иногда доставать через них, книжников, хорошие книжки, а большую статью, как и малую, подарил тогдашней заведующей литчастью театра Элле Петровне Левиной (не лично, а в архив театра) – единственному, кажется, человеку с Таганки, с которым у меня были сдержанно-неприязненные отношения. Подозреваю, что виной тому была опять же эпиграмма:
Она – не только пом. по лит…
Она еще и замполит,
И, делая политику,
Поддерживает критику.
Мыслями? Советами?
Черта с два! Билетами!
