Бабка не признавала халатов. Капотов, как она говорила. Вот и сейчас на ней уже было платье какого-то довоенного цвета. Кажется, маренго.
Парик был недавно завит, брови выщипаны и обозначены только черным карандашом, и так же тонко, бледно-розовой помадой намечены губы. Пергаментные щечки розовели, но кто ее знает, у старушек и без косметики бывают розовые щечки.
За завтраком они говорят о погоде, потом расходятся по своим комнатам.
В распоряжении Эрика есть еще полчаса, но дома сидеть ему тягостно, поэтому он одевается и выходит на улицу. И сталкивается с Гунаром.
Тот сегодня в штатском. Как всегда бодр и свеж, пахнет крепким одеколоном. Улыбается.
— С добрым утром! Устроил себе выходной, а? В такой денек меня бы тоже не загнали в гимназию.
И так же, как недавно с бабкой, Эрик обменивается с ним впечатлениями о погоде. Потом Гунар неожиданно говорит:
— Знаешь-ка, старина, у меня завтра день рождения. Может, зайдешь по старой памяти? Из-за этой дерьмовой войны мы совсем перестали встречаться. Неужто нам не о чем поболтать? Ты забился в нору, как барсук, а ведь кто знает, может, мы еще пригодимся друг другу? Ну как, условились? Часикам к восьми, ладно?
Эрик не дает определенного ответа:
— Спасибо. Если получится со временем, зайду.
— Есть у тебя подходящая девчонка? Не возражаю, если захватишь ее с собой.
На этот раз Эрик говорит совершенно определенно:
— Пока не обзавелся.
— Ну ничего, этого добра хватает. Я тебе кого-нибудь подыщу.
На этом они расстаются.
Ну вот, надо же было случиться этой встрече! Теперь он будет думать о Гунаре. И о прошлом. Прошлое — это детство. Совсем недавнее прошлое. Для ребят его возраста этого прошлого как бы не существует. Они стыдятся его — ну о чем ты, мы же тогда под стол пешком ходили! И полустыдливо, полупрезрительно усмехаются. Они, как правило, говорят о будущем. В крайнем случае, о настоящем. Прошлое — удел стариков. Может, он, Эрик, состарился раньше времени?
Гунар старше его на четыре года. Огромный разрыв — когда тебе двенадцать, а другому шестнадцать. С годами он все уменьшается, этот разрыв. Даже сейчас он уже не очень ощутим — восемнадцать и двадцать два. Одно поколение фактически. Но и тогда, до войны, у них бывали периоды сближения. Тут ведь еще играет роль и то, насколько развит младший, может ли он ухватить хотя бы некоторые интересы старшего своего товарища, и — насколько снисходителен старший, принимает ли всерьез, не отмахивается ли.
У Гунара есть сестра — Гуна. Наверное, их отцу понравилось такое созвучие: Гуна и Гунар. Отцу, а не матери, потому что всем командовал отец.
Он был подрядчик, строил дома. Выстроил и себе. Тот самый, в котором они живут.
Ростом он был невысок, но необыкновенно тучен. Гунар пока еще стройный парень, однако уже теперь намечается в нем будущая отцовская полнота. А глаза от матери — карие, живые, с опушкой из черных густых ресниц.
Отец у Гунара умер незадолго до войны. Все думали, что умрет он от апоплексии — это не шутка, иметь три затылка, — однако он умер от заражения крови. Лазил, пыхтя, как боров, по крыше строящегося дома и пропорол себе ногу о ржавый гвоздь.
Когда его хоронили, народу собралось необъяснимо мало: жена, дочь и сын, дворник с женой, жильцы трех первых этажей, да и то не все. И, если Эрику не изменяет память, никто, как говорится, не скорбел. Нет, внешне все говорило о скорби — черные вуали на женщинах, мужчины в черном с ног до головы, лошади в черном крепе и черный катафалк, похожий на средневековый замок. И все-таки…
Бабка на похороны не пошла и не пустила Эрика. Интересны только живые люди. Мертвые не имеют к ним никакого касательства. Так же, как еще не родившиеся. В обоих случаях они — ничто. Это же высшая мера глупости — идти, да еще плакать, за деревянным ящиком, где — сколько ты думаешь? — девяносто процентов воды. Остальное минеральные вещества. Представь себе все с точки зрения химии и ты поймешь, как обманывают себя живые. Он пытался представить, но вспоминал о матери, и ничего не получалось. Но какая-то правда в бабкиных словах была. Ее он, пожалуй, и мог бы представить себе в качестве воды, минеральных веществ и некоторого количества крепдешина. Несправедливо это, конечно, было и зло. Он старался не думать о бабкиной смерти. Он о многом старался не думать.
Янцис проснулся свежим, как огурец на грядке. Вот только ногу чуть-чуть сводило. Он знал — потянешься и сведет до боли. Некоторые говорят: до крика. Нет, не до крика, конечно, но ощущение не из приятных.
Ничего. Он проснулся свежим. Сегодня — орднунг! Порядок!
