Посасывает в желудке. Легко и приятно посасывает. От утреннего аппетита. Великолепное ощущение. С него начинается день. Хлеб, жареная картошка и желудевый кофе. Немножко солнца в придачу. Утром оно заглядывает в кухню. Несмело, но озоровато, как девчонка, у которой строгие родители. Золотистый лучик пробегает по белым полкам, пересчитывая пустые банки, читая надписи: манна, сахар, имбирь, гвоздика… Он шарит по плите, и пар из кофейника становится гуще, рельефнее. А потом он флиртует с Янцисом, быстро целует в глаза и убегает. До следующего утра.
— Что ты думаешь обо мне? — мать, как всегда почти, начинает с выпада. — По-твоему, я неодушевленный шкап?
Другого такое начало сбило бы с панталыку, но Янцис-то знает ее, эту женщину. Он улыбается и молчит.
— Ты весь в отца, — продолжает она. — Молчишь, как осел.
— Горчица есть? — миролюбиво спрашивает Янцис.
— Ты что, не знаешь?
Вот и пойми из этого, есть в доме горчица или нет горчицы.
Но сегодня она не может испортить ему настроение. Она и сама это видит. Лицо у нее постепенно разглаживается.
— Когда приедет этот пострел?
Янцис смотрит на часы.
— Автобус пришел полчаса назад. Сейчас он появится.
И действительно, несколько минут спустя в дверь стучат. На пороге стоит паренек в тужурке. В одной руке у него неизменный портфель, в другой — продолговатая корзина с крышкой, за плечами рюкзак. Рот до ушей, в глазах черти пляшут.
— Здравствуйте, — говорит он, — вот и я.
— Вот и ты, — говорит мать. — Вот и ты, оболтус.
Но и она улыбается, помогает ему отцепить рюкзак.
— Садись завтракать, — говорит мать. — Небось, голодный, как крокодил?
Нет, спасибо, завтракать он не хочет. Тетя Амалия снабдила его бутербродами на дорогу. Вот кофе он выпьет с удовольствием. Кстати, она, то есть тетя Амалия, шлет всем приветы. Ну и вот — кое-чего съестного.
У всех разгораются глаза. Рюкзак картошки. Курица. Две банки варенья — крыжовник и черная смородина. Несколько снизок сушеных грибов. Маринованная тыква и маринованная свекла. Три десятка яиц. Ну и яблочный пирог, конечно.
Все, вроде бы, сыты, но все глотают слюну.
Мать выносит дары Амалии в кладовую, которая у них в коридоре, и запирает ее на большой висячий замок. В кухне остается только пирог. Потом она уходит. Без объяснений. Потому что в этом доме никто никому ничего не объясняет.
Димка приехал на «олимпии». Он лихо тормознул возле самого тротуара и, приоткрыв дверцу, крикнул Эрику:
— Не считай ворон! Кабриолет подан.
По городу ехали молча, если не считать того, что Димка насвистывал свой любимый мотивчик. Он не знал, как подступиться к разговору об Аните и свистел, чтобы прочистить мозги.
Наконец, город остался позади, и Димка счел, что дальше молчать неприлично.
— У Реньки скоро день рождения. Ты не забыл?
Эрик потер висок.
— Забыл. Да я и не помню их никогда. Как-то не удерживаются в памяти. Что же ей подарить? Какую-нибудь книжку?
— Книжку она на второй день загонит.
— Это верно, — задумчиво сказал Эрик, — но что, в таком случае? Не цветы же? То есть, не одни же цветы?
— У тебя от матери ничего не осталось? Ну, какие-нибудь там чулки или платье?
— Кажется, ничего, — неуверенно сказал Эрик и подумал, что если и осталось, он все равно не сможет подарить такую вещь Ренате.
Ну, значит, потолкайся в Верманском, может, духи подвернутся или еще чего-нибудь.
— А что ты подаришь?
— Да так, — уклончиво сказал Димка, — есть у меня одна, пустяковина.
Опять помолчали. Эрик теперь стал думать о Ренате и ощутил какую-то вину перед ней.
— Ей тяжело живется, наверное.
— Реньке?
Эрик кивнул.
— Она молодец, — Димка глядел на шоссе, потому что навстречу им несся тупорылый рено. — Не даст себя в обиду. Квадрант, а не девка. Только драть ее надо, чтобы не зазнавалась.
Эрик улыбнулся, хорошо, что Рената не слышит этого, она бы показала Димке, как ее драть. Впрочем, Димка и сам улыбнулся, подумал, наверное, о том же.
