— Какой он мне, к черту, дядя. Седьмая вода на киселе. Неужели вы можете думать всерьез об этом доисторическом типе?
— Вы тоже доисторический тип.
— Я? — удивился он совершенно искренне. — Почему?
— Потому что история начнется только после вас.
Похоже было, что Гунар не знал, как ему на это отреагировать: то ли выяснить, о чем она, собственно, говорит, то ли перевести все в другую плоскость. В конце концов, он выбрал последнее.
— Ты слышишь, Эрик, что думают о нашем поколении? Для истории мы, оказывается, не годимся. Она игнорирует нас, эта гордая история. Придется обойтись без нее. Давайте выпьем!
Они чокнулись и выпили. И тут в комнату вошел Август.
— Все пьете? — сказал он, поморщившись.
Жанна вскинула голову:
— Разве это не способ веселиться?
— Не похоже, чтобы вы веселились.
— Уж как умеем, — сказал Гунар. — Мы ведь не по-ученому веселимся, а как бог пошлет.
— Оно и видно, — опять поморщился Август. — Вы не думаете, Жанна, что нам пора откланяться?
— Не думаю, — сказала Жанна. — Если вам пора, уходите. Я и одна доберусь.
— О, господи, — вздохнул он и сел рядом с нею. — Придется мне тоже пить.
Эрик решил, что это самый подходящий момент. Он извинился и встал.
— Гунар, можно тебя на два слова?
— Да, конечно, — не очень охотно отозвался тот.
Они прошли в кабинет. Раньше это был отцовский кабинет, но Гунар завладел им уже давно и кое-что изменил в обстановке. До войны Эрик не раз приходил сюда платить за квартиру. Теперь вместо зеленых штор висели темно-коричневые, с письменного стола исчезла лампа с зеленым абажуром, и вместо нее появился тяжелый торшер возле кожаного дивана. И что было невозможно раньше — на стенах висели, сделанные углем, наброски обнаженных женщин. В довольно рискованных позах. И, конечно же, не было раньше здесь карабина — над диваном, и сигаретных окурков, на столе, на полу, везде…
Гунар брякнулся на диван:
— Садись, старина. Я сам хотел потолковать с тобой.
Он как-то размяк, подобрел, наверное, уже простил Эрику, что тот увел его от Жанны. Он вытащил из кармана пачку сигарет, щелкнул пальцем по донышку, протянул Эрику:
— Закуривай.
Эрик сигарету взял, ему показалось, что так будет легче начать разговор, прикурил от зажигалки, поднесенной Гунаром, но глубоко затягиваться не стал, памятуя, как его тошнило в детстве, когда они с Хуго учились курить.
Гунар глубоко затянулся, выпустил дым. Сказал как бы про себя:
— Скоро тебя призовут. Ты ведь в двадцать седьмом появился на свет?
Эрик кивнул.
— Тебя призовут в зенитчики. Противовоздушная оборона. Двадцати- и тридцатисемимиллиметровки. Знаешь? Теперь это уже точно известно.
Эрик пожал плечами:
— Что же делать?
— Не хочется терять своих ребят… Это во-первых. Во-вторых, ребята понадобятся для настоящего дела… Можно с тобой начистоту?
Эрик опять кивнул, но Гунар, наверное, и не заметил этого, он рубанул рукой, и сам ответил на свой вопрос:
— Конечно, можно. Не вчера же мы познакомились.
Потом губами помурыжил сигарету, прищурил глаза.
Видно, размышлял, как начать… Начал осторожно:
— Нас многие осуждают. За то, что связались с немцами. Все-таки — извечные поработители. А с кем нам еще было связываться? Со шведами? Так это же разговор на умственном уровне моей мамаши. С англичанами? Ты, наверное, за это?
Эрик не ответил. Гунар тоже с минуту молчал.
— Вот так-то, — сказал он наконец. — Я тоже за это. Но всякому овощу свое время. Похоже, что это время подходит.
— Подходит, — автоматически подтвердил Эрик.
Гунар оживился:
— Вот именно, старина! Ты четко соображаешь. Когда дойдет до дележа Европы, Джон Буль не станет больше целоваться с большевиками. Вот тогда и мы скажем свое слово.
Он встал, снял со стены карабин, щелкнул затвором.
— Это, конечно, не шмайссер, но и не палка. Впрочем, и шмайссеры есть. Многое есть. Ради этого мы и водимся с фрицами. Дефицит, как ни странно, в людях. А все оттого, что лучших людей мы продали в легион. Мы — это не я. Это такие, как Август. Они родную мать в легион запишут, только бы им кофе пить не мешали.
— А кто эта Жанна? — тихо спросил Эрик.
— Черт ее знает. У отца книжная лавка еще с довоенных времен. Чудная девка, прямо скажем. Нравится?
— Не знаю. Чем-то она располагает к себе.
— Располагает, — согласился Гунар. — Но мы отвлекаемся… Так вот, я могу устроить тебя в полицию. И тогда тебя не забреют в армию.
Он взгромоздился на письменный стол, положил рядом с собою карабин и, как мальчишка, болтал ногами.
Эрик выпустил облако дыма, словно пытаясь укрыться за ним, и осторожно сказал:
— Вряд ли я подхожу для полицейской службы, там ведь нужна подготовка. Да и физические данные у меня, наверно, не те.
— Какая там к черту служба, — махнул рукой Гунар. — Немцы колбаской катятся в фатерланд и, если только они не изобретут этого своего секретного оружия, то большевики окажутся на нашей границе.
— И что тогда?
— Вот тогда и посмотрим.
— Я должен подумать, — снова окутался дымом Эрик, — такие вопросы не решаются с ходу.
Гунар кивнул:
