– Слова, слова… – протянул представитель Космосовета. А знаете что, друзья мои? Давайте-ка оставим вопрос открытым до утра. Я вновь просмотрю все материалы, прикину… Вы уж мне все материальчики подкиньте, – обратился он к Петрашевскому. Тот кивнул с озабоченно-просветлевшим лицом.
На улице было сыро. Осенний ветер гнал по асфальту опавшие листья. Вечерело, и разноцветные пластиковые дорожки, бегущие к дальним куполам зданий, начинали наливаться светом.
– Какая роскошь – открытый мир!.. – пробормотал вестибулярник, плотнее запахиваясь в плащ.
Люди двигались плотной озабоченной гурьбой, над которой, казалось, незримо витало облако усталости, разочарования и недоумения.
Суровцеву асфальта не хватило, и он шагал прямо по увядшей траве, влажной от поздней свинцовой росы.
Альпинист шел молча, не вступая в разговор, временами становившийся общим. Наконец, улучив момент, он нарушил внезапно возникшую паузу:
– Прошу извинить… Я, конечно, не специалист, в биокибернетике мало чего смыслю… Но, по-моему, никто еще не сказал о главном в сегодняшних испытаниях!
Все обернулись к говорившему, и альпинист, преодолевая смущение, пояснил:
– Вы только о недостатках Тобора толкуете… А как он через вулкан перепрыгнул?! Это ж додуматься только!
– Такая уж наша доля, молодой человек, изъяны выискивать, – вздохнул представитель Космосовета.
– А Тобор и впрямь интересно прыгнул, – вступил в разговор молчавший до сих пор инженер. – Вы так запрограммировали его, Иван Васильевич? – обернулся он к Суровцеву.
– Отнюдь, – покачал тот головой.
– Значит, это сам Тобор на ходу придумал? – восхитился альпинист. – Прыгать с грузом, с тем чтобы потом отбросить его?..
– Не совсем так, – сказал Суровцев. – Прыжок с тяжестями знали и несколько тысячелетий назад, им пользовались легкоатлеты древности. Я узнал об этом, когда побывал в Греции, в местах, где некогда проводились древние Олимпиады… Несколько дней и ночей бродил, как зачарованный, среди руин, храмов и стадионов, рассматривал на мраморных плитах полустертые временем надписи… Представьте, они мне поведали немало. Скажем, легендарный грек Тилон пролетел в прыжке, пользуясь гантелями, более шестнадцати метров и навсегда вошел в историю спорта землян.
– А потом прыжок Тилона повторил кто-нибудь?
– Никто не сумел, хотя пытались многие, – сказал Суровцев. – Я специально изучал летописи всех Олимпиад, начиная с самых древних, и протоколы всех крупных соревнований.
– В чем же, по-вашему, дело? – спросил представитель Космосовета.
– Трудно сказать, – пожал плечами Суровцев, – мнения расходятся. Думаю, для прыжка с грузом необходима была особая, великолепно отточенная техника, которая была впоследствии утеряна. Но одно могу сказать совершенно точно: у Тилона был замечательный тренер… Вот такого тренера, знающего, как прыгают с грузом, мы отыскать для Тобора не смогли.
– Как же Тобор все-таки догадался прыгнуть с грузом? спросил кто-то.
– Что ж, Иван Васильевич, – усмехнулся Петрашевский, раскройте товарищам секреты воспитания Тобора.
– Я передал Тобору всю информацию, связанную с техникой прыжка. Всю, – подчеркнул Суровцев. – И предоставил ему возможность самому разобраться в ней. Ну, а результат вы видели сегодня на экране.
Постепенно от группы идущих откалывался то один, то другой.
– Так я не прощаюсь. Жду протоколы учебных поисков, – сказал представитель Космосовета, сворачивая на тропинку, ведущую к крохотной, с воробьиный нос, гостинице, выстроенной в форме подсолнуха. Теперь диск его был обращен в сторону немощно угасающего заката. В этой же гостинице остановился и Суровцев.
– Я сам занесу их вам, – сказал Петрашевский.
– Хорошо, заходите. Поковыряемся вместе. Авось и отыщем «недостатки в пробирной палатке», – съязвил представитель Космосовета.
Суровцев пошел проводить Петрашевского. Аким Ксенофонтович на время испытаний Тобора поселился в коттедже, самом последнем в ряду. («Моя хата с краю», – не преминул он пошутить по этому поводу.) Сразу за виниловым домиком начиналась тайга.
Они остановились у тускло мерцающего крылечка.
– Последний парад наступает, – проговорил Петрашевский, и Суровцеву показалось, что голос у старика дрогнул. – Но ничего, мы еще побарахтаемся, черт возьми!.. – Аким Ксенофонтович махнул рукой, молодо взбежал на крыльцо и хлопнул дверью.
Суровцев постоял с минуту, прислушиваясь к хищной, насторожившейся тишине. Больше других времен года он любил осень. В памяти сами собой выплыли знакомые с детства, заученные из хрестоматии строки:
