У двух елок охотник оторопело остановился. В снегу выбил стежку соболь. В первый момент Ядне Ейка даже не поверил своим глазам: сердце зашлось от неожиданной удачи. Нагнулся и подхватил рукой снег с четкими ямками следов. Жадно потянул носом. «Мужик пробежал, — подумал он уверенно и растянул в улыбке замерзшие губы. — След розовый — свежий!»
Тяпа вдруг перестал лаять, видно, где-то скололся с замысловатой соболиной петли.
Ядне Ейка крадучись двигался вдоль следа, стараясь не замять его широкими досками лыж. С деревьев сыпалась кухта, снег на охотнике таял и стекал с капюшона за воротник малицы, обжигая горячую спину. Но он не обращал на это внимания.
«Тяпа, не ленись, — мысленно подбадривал охотник собаку. — Посадишь на дерево зверька — быть тебе головным соболятником. Старайся!»
Следы показывали, что соболь шел ходко, словно нахлестанный недавним выстрелом. Не останавливался передохнуть, не подкреплялся рябчиками, не расписывался на снегу, чтобы заявить о своем появлении в чужом угодье всем «мужикам» и «маткам».
Вот зверек пронесся по упавшему стволу ели. Не захотел обегать торчащую ветку и перепрыгнул через нее. На снегу остались четкие следы четырех лап и царапины от когтей. И вдруг след оборвался. По кругам собаки Ядне Ейка понял, как заметался Тяпа. Несколько раз он возвращался к упавшей елке, пока не сообразил, что соболь пошел верхом, перелетая с дерева на дерево.
Ядне Ейка чувствовал, что ветер жег все так же левую щеку и стал еще злее. Снег терял искристую прозрачность и серел. «День начал убегать, — озабоченно решил охотник. — Если Тяпа не посадит скоро „мужика“, за ночь тот уйдет далеко!»
За буреломом Тяпа посадил соболя на высоком кедраче. Еще издали охотник приметил, как лайка высоко прыгала, стучала лапами но стволу дерева, намереваясь сбить зверька на землю.
Соболь, удивительно похожий на маленького медвежонка, лежал на толстой ветке, свесив голову с круглыми ушами, фыркал на собаку, дразнил ее.
Ядне Ейка смахнул рукой выкатившуюся слезу и прицелился. Пуля щелкнула по сучку, сбивая кору и кухту. Соболь подлетел кверху и оказался на соседнем дереве.
— Худая башка, ты унизил прицел! — громко выругался охотник и хлопнул себя с досады ладонью но лбу. — Худая башка. Не будет тебя теперь Филька поить чаем. — В одиночестве он привык разговаривать с самим собой или с Тяпой.
Тяжелый, свистящий звук моторов упал откуда-то сверху, и мелкая снежная пыль сразу выбелила охотника и собаку.
Ядне Ейка запрокинул голову и увидел широкие крылья самолета. Они загородили от него на мгновенье соболя. А когда вскинул ружье, то выстрела не услышал: в последний момент вспомнил, что не успел вставить патрон. Мысли путались у него в голове, как ноги в кустарнике. «Пушнина — мягкое золото», — передразнил он толстого хозяина Уренгойской фактории и показал высунутый язык. — «Не звери гуляют, „мужики“ и „матки“, а один холодный и злой ветер! Не убить мне соболя!»
И еще прошло две зимы. А на второе лето началась война.
Четвертый год войны стал победным. Ночью черное небо над Берлином высветили залпы орудий, ракеты «катюш», выстрелы из минометов, автоматов и винтовок.
Расцвеченные красным кумачом и плакатами эшелоны везли демобилизованных воинов домой. По новой, проложенной недавно дороге до Лабытнанги, к высокому берегу Оби, на Ямал возвращались ненцы, ханты и селькупы. На фронте оленеводы, рыбаки и охотники воевали в пехоте, были артиллеристами, снайперами, минерами. Снайпер Карельского фронта, солдат 109-го гвардейского полка, Ядне Ейка с удивлением приглядывался к знакомой тундре, замечал и перемены, не представляя, что самое главное для него еще впереди.
Прошло пять лет после всеобщего ликования и праздничных салютов по стране. В месяц Большой Темноты над Уренгойской факторией появился двухмоторный самолет. Он долго кружил, а потом улетел, и в морозном небе, пронизанном искрящимися льдинками и сполохами северного сияния, медленно таял перистый след.
А через неделю промчался между домами аргиш из трех нарт, и сразу все заговорили о приезжем — высоком русском великане в коричневом гусе. Природа не поскупилась: у мужчины было крупное лицо, большой нос, широко расставленные глаза, густые, лохматые брови, сильные руки с тяжелыми ладонями мастерового.
Пока олени, высунув языки, натужно поводили запавшими боками, хромой ясовей стаскивал на снег деревянные ящики, брезентовые чехлы с толстыми палками, похожие на карабины.
Ядне Ейка первый столкнулся с приезжим русским. Удивленно вскинул голову, чтобы лучше разглядеть мужчину, и капюшон отлетел у него на спину. Охотнику показалось, что он смотрел на высоченную лиственницу, на которую настырный Тяпа посадил белку.
На обмороженном лице мужчины, как заплатки, лепились одно около другого, красные пятна. Но самое главное, в чем убедился сразу Ядне Ейка, — приезжий оказался куда выше толстого Фильки.
