А пока мы беззаботно барахтаемся в чистом снегу, трем на перекурах побелевшие щеки и нос варежками, мечтаем о красивых ружьях, счастливо и безопасно проживаем свои желания в самом подходящем месте – на удаленном кордоне под защитой доброго, тихого заповедника.
В начале весны Митя съездил в родной город в отпуск и вернулся с длинной, изящной и совершенно устаревшей русской винтовкой системы Мосина образца 1891/1930 года под патрон 7,62×54R, в просторечье называемой трехлинейкой. В охотничьем магазине она была самой дешевой и самой красивой.
Обмыли, пристреляли, обсудили.
«Сталь всегда холодна и жаждет кровью согреться». Винтовка сама взлетела к плечу, когда на дальних полянах показался кабан, каждое лето перепахивающий покосы. Указала точно в шею зверя, и не было слышно выстрела, не был заметен толчок отдачи в плечо, просто опустели стынущие грани, винтовка точно понесла, и секач опрокинулся на бок.
Это оружие отлично подходило для того, чтобы захватывать себе новые пространства. Подниматься в верховья Баян-суу или любые другие нехоженые верховья и стоять в обнимку с теплым деревом и холодной сталью на продуваемых перевальчиках, обозревая бесконечные безлюдные пространства. Лесникам выдавали короткие мосинские карабины, в сейфе стояли их личные дробовики и отличная спортивная мелкашка ТОЗ-8, за толщину ствола прозванная ломом, валялся даже старенький наган. Но разве они сравнятся с этой винтовкой? На них даже не сложишь в задумчивости руки, оперев приклад в землю и уставив глаза в горизонт.
Верховья ждали, но Мишка рос себе и рос и дорос до того, что Татьяна замучилась с ним сидеть и разбираться в школьных учебниках. Со следующего года начинала учебу и Мишкина сестренка. И Володя с Татьяной решили перебираться на озеро, поближе к школе.
Митя тоже поехал с ними: они с Володей сходились в тайге, привыкли вместе топтать лыжню.
Их новый кордон был на озере, сюда заходили катера, и они насмотрелись за лето на свежих людей. Они видели редких в наши дни хиппи, которых потянуло к заповедным берегам, семейную фолк-группу с варганами, рожками и ложками, пожилую немецкую пару в белых майках с надписью
Молодой человек из Питера, занимающийся художественной ковкой, мог бы играть в кино кузнецов со своими огромными железными руками, курчавой бородой и шапкой волос, схваченных шнурком. Его жена была балериной, и каждый видел, что она настоящая балерина: так невесомо она прохаживалась по берегу, так наклоняла маленькую головку, разглядывая прибрежный мусор и камни. Мусор и камни сразу преображались.
Кузнец чаще всего в сладкой полудреме сидел у воды, глядел на воду, а его жена опасливо и недалеко отходила от него, изучая окружающие мелочи. Все ее тело точно показывало, на какой именно камешек, берестяной поплавок от сети или выбеленный водой и солнцем еловый корешок она глядит. Как будто ее взгляд был не взглядом, а жестом.
Насмотревшись, она спешила обратно к нему, и он загребал ее своими клешнями, выслушивал впечатления, усадив на колено и удерживая. Затем она отваживалась на новую экспедицию.
Пожилая уфологиня из Барнаула, полная, рыхлая, с горящими глазами, настойчиво расспрашивала лесников о загадочном и непостижимом, с которым они могли столкнуться на обходах. Жадно глядела на далекие, недоступные для нее суровые вершины, где гнездилась тайна, где летали шаманы и стояли лучистые столбы, связывающие Землю с космосом.
– Честно говоря, ничего такого не видел, – отвечал Митя, отпарывая не на место пришитый только что кусок кожи. Он доделывал себе новые седельные сумки.
– Мне тоже не доводилось, – сказал Володя, туша пальцами бычок.
Митя еще раз задумался, насколько то чудесное, что он видел, могло носить инопланетный характер. Думал и работал крючком, протаскивая просмоленную гудроном нить сквозь кожу. Нет, все было земное-преземное, земнее некуда, без малейшего налета мистики.
В задумчивости пришил лоскут на то же самое место, по тем же наколотым шилом дырочкам. Спохватился, смущенно косясь на уфологиню, отпорол снова. Но она увидела и все поняла. Два раза пришивать на одно и то же место и два раза отпарывать – это о многом говорит!
Понимающе прикрыла вспыхнувшие интересом глаза. Поднялась:
– Я вижу, что вы многое знаете, но молчите. Вы правы. Не стоит говорить о таких вещах с первым встречным.
– Раздолбаев, как мы с тобой, парень, принимают за знающих людей, – сказал Володя, когда она вышла, торжественная и довольная. – Придумал бы ей чего-нибудь. Женщина спокойная, не вредная.
Несколько дней жили старообрядки из Москвы проездом к Агафье, потом Гена Поливанов увел их в тайгу. Вернулся злой и голодный, почерневший какой-то. В пути истратил все свои продукты на путешественниц, обратно ехал голодом.
– Даже сухарей в дорогу не дали. Езжай отсюда! А поехали – там тайга горит. Вроде дожди были, а потом жара – и мухой заполыхало. Два дня объезжали. У Маарки ружьишко было – хоть бы один рябчик или белка вшивая – никого.
