На нее действует сила притяжения, сила трения, сила Кориолиса, снег, ветер и дождь. На нее действует все, что только окружает ее. Но ее цель – не преодоление силы притяжения или создание воздушной волны вокруг себя. Ее цель – мягкий, теплый пластилин в конце полета. Она вшлепывается в этот мягкий пластилин с характерным звуком, в котором смешались движения пластилина, воздуха и мягкого металла.
Туп.
И пуля начинает отдавать свою энергию. Плохие пули жадничают, сохраняют форму и вылетают невредимыми с другой стороны пластилина. А хорошие, добрые пули теряют форму, их носик сплющивается, разворачивается, пуля принимает грибообразную форму.
Если вдруг в пластилине ни с того ни с сего обнаруживаются такие твердые вещи, как, например, хрящи и кости, они помогают пуле остановиться и участвуют в деформации и пули, и окружающего пластилина.
А стрелок остался где-то там, далеко позади. Он вновь отводит затвор, стреляная гильза выщелкивается и падает на землю, пустая и бесполезная, как панцирь личинки, из которой вылупилась стрекоза.
Ствол грязен, и продукты горения начинают разъедать светлую сталь, еще чуть теплую, оттого что пуля терлась об нее своими боками. И лучше сразу достать мышку – шнурок с грузиком на одном конце и промасленной тряпочкой на другом – и продернуть ствол, а вернувшись к костру или в избушку, почистить оружие хорошенько.
В феврале опять приперло забраться в дальние нехоженые места. Захотелось дойти до озера Кызыл-Кочко, окруженного красноватыми осыпями. Вода из этого озера вытекает скрытно – между камнями, под лесными завалами, и лишь через несколько километров речка Кызыл-Кочко выныривает на поверхность – живая, не схваченная льдом даже в самые морозы.
Два дня спокойной ходьбы по набитой лыжне, по реке до второй избушки, а потом – вверх и вниз по северным склонам долины, где еще никогда не был. Но все же больше вверх, опять в сторону острозубого хребта. Внизу черное русло Кызыл-Кочко, впереди снег, уминаемый лыжами.
Северный склон густо зарос лесом. Тут везде так. На южных склонах, подставивших себя солнцу, – поляны, светлые лиственницы, прозрачные осинники, чистые сосняки. На тенистых сиверах[12], где нога тонет в глубоком мху, черные ельники.
Целый день в белом снегу. Целый день перед глазами толстые стволы елок, кончики лыж, вылезающих из снега и опять пропадающих в нем. Лыжи подбиты камусом. Вперед по шерстке идут, обратно – нет. Волос короткий, жесткий.
Лыжи светлые, легкие, осиновые. Можно и черемуховые, можно еловые – кому как нравится. Осиновые – самые легкие, так что пусть будут осиновые. И вот целый день перед глазами светлые кончики лыж, отороченные рыжим волосом.
Раньше ты ходил на других, сделанных чужими руками лыжах, доставшихся в наследство от прежних лесников. Но разве это дело?
И вот в очередном марте ты, как художник, как скульптор, бродишь по рыхлому, проваливающемуся снегу и глядишь на зеленоватые, уходящие в небо стволы осин, пытаясь различить в них, внутри них, свои будущие лыжи.
Опыта никакого, ты родился и вырос в городе и не можешь отличить подходящую осину от негодной осины. Но на дворе девяностые – яркие, насыщенные, с горьковатыми нотками и долгим послевкусием. Всем всего хочется, никто ничего не умеет, все такое новое и неизведанное, все стронулось и поплыло, все как будто стало возможным, если сильно захочешь. Ты хочешь лыжи, и ты сделаешь себе лыжи.
Потихоньку первый раз в жизни расколешь толстый ствол клинышками и увидишь, что древесина прямослойная, подходящая. Распустишь на плахи, обтешешь, обстругаешь рубанком, распаришь и загнешь носик. И получишь то, что хотел.
Ты успешен, ты просто крут. Это оказалось ничуть не сложнее, да что там сложнее – гораздо проще и приятней, чем торговля на рынке китайскими пуховиками, мохеровыми кофтами, тельняшками и жвачками.
Ты теперь хочешь подшить лыжи камусом. Повозиться с ним, размочить, сшить, натянуть на лыжи, забить неимоверное количество мелких гвоздиков, щурясь от дыма сигареты. Это довольно просто.
Ты никогда не задумывался, насколько отличается зимний камус от летнего, ты вообще не знал, что такое камус. И если ты вернешься туда, где тебе вообще-то положено жить, в то место, что иногда снится по ночам, то все твои небольшие знания о камусе и об осинах могут оказаться избыточными и ненужными. Ни во что не конвертируемыми.
Ну и ладно, нежные чувства к осинам все равно не пропадут. Мы в это категорически не верим. Приобретенная любовь к осинам, к их легкой и податливой древесине обязана чудесным образом передаваться детям. Как и уважение к твердости лиственницы, восхищение перламутровым блеском на полированном срезе свилеватой березы, восторг при виде ровной строчки лисьих следов или замшевое тепло от набранной берестяной рукоятки ножа. Такие чувства не могут исчезнуть просто так, безо всякого толка, они должны накапливаться в поколениях или где-то еще.
