Немецкая писательница Криста фон Бернут родилась в 1961 году.В 1999 году вышел ее первый роман «Женщина, потерявшая совесть» («Die Frau, die ihr Gewissen verlor»). Вторая книга — «Голоса» («Die Stimmen») — положила начало серии увлекательных детективных романов, объединенных ключевым персонажем — женщиной-комиссаром полиции Моной Зайлер. Все романы этой серии, в том числе предлагаемый вниманию любителей остросюжетного детектива роман «Тогда ты молчал», были экранизированы и получили восторженные отклики публики и прессы.«…Это дело стало сейчас ее делом, только ее, и никто не заберет его у нее. Она посмотрела на открытый рот жертвы и подумала, что убийца хотел заставить ее молчать даже после смерти. Она притронулась к бледной морщинистой коже, к нижней части живота, изуродованного множеством небольших зияющих ран, нанесенных, видимо, острием ножа. Клеменс Керн был прав, убийца становился все более жестоким. Она осмотрела пол вокруг трупа. Крови было относительно немного, и это означало, что преступник наносил ранения жертве уже после ее смерти. Почерк серийного убийцы проявился на сто процентов».
Мы — как Солнце, питающее жизнь на Земле и порождающее все чудесное, странное и плохое.
Лишь осень покажет, что было зачато весной, и лишь вечером станет ясно, что началось утром.
Это был мальчик с густыми вьющимися белыми волосами и карими глазами, всем окружающим поначалу он казался очень милым, несмотря на легкую хромоту.
Всем, кроме его матери, которая еще до катастрофы предчувствовала что-то, хотя и не хотела задумываться над этим. Для того чтобы угодить ей, ему приходилось притворяться, поскольку он хотел иметь хотя бы одного союзника.
Конечно, его мать была далеко не союзником. Она не выдавала его всему миру только потому, что сама боялась опозориться. Именно поэтому она собиралась молчать и дальше, до тех пор пока он будет соблюдать их неписаный договор, состоящий из одной-единственной фразы: «
Его мать и отец были врачами и часто работали по выходным. Сестра, намного старше его, не собиралась тратить свое редко выпадающее свободное время, присматривая за ним. И, таким образом, он в эти волшебные дни оставался совсем один в своем собственном мире, который сам же и создавал, — из кусочков, как мозаику. Когда-нибудь этот мир станет таким же совершенным, как трехмерная картина, когда-нибудь он заполыхает мрачными манящими красками. Когда-нибудь он сможет путешествовать по этому миру, словно по реальному, только в миллион раз быстрее. Он знал (правда, неизвестно откуда), что предназначен для того, чтобы создать нечто небывалое. Иногда он сам пугался своего предназначения, величие которого еще не угадывалось во мраке будущего, но затем, когда он в точности совершал то, что запланировал, его снова охватывало чувство удовлетворения.
Он лишь приступил к выполнению своей миссии — ему исполнилось только восемь лет. Начал он со вскрытия пауков и мух, он тщательно отрывал им крылья и ноги, чтобы потом пристально изучать их беззащитные тела. Чувства, которые он при этом испытывал, были всепоглощающими и неописуемыми, но мальчик не находил в этом полного удовлетворения. Паук-ткач, например, без своих длинных худых ног состоял лишь из головы и совершенно неинтересного тела. А поскольку и то, и другое было очень маленьким, он не мог невооруженным глазом уловить его конвульсии — определить, когда и как паук окончательно умирал. И тогда мальчику захотелось, чтобы у него была лупа и можно было бы в подробностях наблюдать за процессом умирания. Своим родителям он объяснил, что учительница потребовала принести лупу для школьных занятий. Они ему не поверили, к тому же выяснилось, что увеличительных стекол сейчас нет в продаже во всей стране. Но мальчик продолжал настаивать, и в конце концов он получил от бабушки то, что желал, пусть даже и с условием — обязательно написать ей благодарственное письмо.
Это был его восьмой день рождения, и лупа оказалась первым подарком из тех, что он распаковывал. Радость его была огромной и выразилась в том, что его всегда необычно холодные глаза на короткое время засияли. На остальные подарки мальчик даже не обратил внимания. Расстроенные родители только обменялись взглядами, когда он прижал к лицу вожделенную лупу — старую, слегка поцарапанную, принадлежавшую, если верить сопроводительному письму бабушки, еще его неродному деду. Изогнутое стекло приятно холодило лоб. После совместного завтрака мальчик улизнул в сад. Было холодное дождливое июньское утро. Совсем не подходящий день для гуляния на улице.
Мать выследила его, когда он, полностью поглощенный своим занятием, сидел на корточках на каменных ступенях, ведущих в небольшой, заросший бурьяном павильон, куда никто никогда не наведывался. Моросил дождь, когда она медленно приблизилась к нему, у нее под ложечкой возникло какое-то странное ощущение, все чаще появлявшееся в последнее время, как только она начинала думать о сыне. Медленно-медленно мать подошла поближе и очутилась сзади него. Сын не замечал ее. На его сером шерстяном пуловере, словно алмазы, блестели мельчайшие капельки дождя, от влаги его волосы потемнели и слиплись в сосульки. Она наклонилась над его узкой согнутой спиной. Затем она судорожно вздохнула. Перед мальчиком на мокрой от дождя ступеньке лежали две половинки огромного рогатого жука-оленя, тщательно разрезанного вдоль, а рядом — маленький острый кухонный нож. Мальчик взял половинку жука за рог (ножки жука еще еле заметно шевелились) и стал внимательно рассматривать его через лупу. Его дыхание стало прерывистым и напряженным, как будто мальчик выполнял тяжелую физическую работу.
