– Моя смерть сидит во мне. И ждет своего часа.
– Ну и открытие! Каждый носит в себе свою смерть. Мы рождаемся, уже приговоренными к смерти.
– Но моя смерть вещественная, ее можно увидеть на рентгене.
– Что у тебя? Рак?
– Нет, кусок железа. Сидит в сердце. Тихо сидит. Как потухший вулкан. Пока не оживет, не зашевелится. Тогда – конец. Удалить его из сердца хирурги не решились. Вот и торчит занозой с самой войны.
Я посмотрел в ее глаза, выражавшие искреннее сочувствие, и улыбнулся, чтоб рассеять ее грусть.
– Заодно я тебе и выдал свой секрет, упомянув войну. Ты можешь определить, как я стар.
– Ты славный, ты хороший, – она ласково потерлась носом о мою щеку. – Ты долго проживешь.
– Твоими молитвами.
– Я молиться не умею. А жаль. Я бы, действительно, попросила бы Бога за тебя.
Она притянула мою голову к себе, запустила пальцы в мои волосы, и мы какое-то время сидели молча и смотрели на океан и на луну, повисшую над ним.
– Скажи, Олег, – тихо спросила Майра, – ты разделяешь мнение Тони об американских женщинах?
– Мне трудно судить. Опыт ограничен. Если уж всерьез, то ты у меня первая американка.
– И никто до меня?
– Это не в счет.
– Приятно слышать. Ты, возможно, удивишься, если я скажу, что в основном согласна с Тони. К великому моему сожалению, он прав. Вибратор и в самом деле стал зловещим символом распада американского общества. И скоро это поймут не только Тони и я. Но уже будет поздно. Как ты считаешь?
– Поздно не бывает в этом деле. Природа умна и практична. Что-нибудь придумает. Убережет мир и на сей раз.
– А вот Тонн ни во что не верит. Как можно так жить?
– Он пьян. И немного фразер. Наговорил лишнего.
– Он беспринципен. И в трезвом виде такой же? Проклинает Америку, а свои знания отдает солдатам. Обожает Россию, а учит ее врагов русскому языку, чтоб им удобнее было расправиться с ней.
– Человеку надо есть. Слава Богу, он не попрошайничает, а своим трудом добывает кусок хлеба.
– Я бы предпочла кормиться милостыней.
– Ты бы? Не знаю, как бы ты запела, если бы пришлось стоять с протянутой рукой… Но не об этом речь. Антон любит Россию. Болезненно любит. Но не любит коммунистов. Он работает против них, а не против России.
– Когда наученные им молодчики будут стрелять в коммунистов, умирать-то будут русские.
– Не без этого. На то и война. Не игра в бирюльки. Но я не предполагаю войны в обозримом будущем. Непрочный мир продержится долго. На наш век хватит. Знаешь, как мне видится нынешнее взаимоотношение сил? С позиции слабости. Мир сохраняется не потому, что сверхдержавы так уж крепки, а, наоборот, из-за их слабости. Стоят три колосса, три гиганта – Россия, Америка и Китай, стоят на глиняных ногах. У каждого своя слабость, свой изъян. Вот они и стоят, привалившись друг к другу, чтобы не упасть. Только так и умудряются выстоять. А разъедини их, закачаются и рухнут.
– О чем это вы спорите? – над моим ухом спросил Антон. Мы и не заметили, как он выбрался из воды и совсем голый, не прикрывшись и рукой, неслышно подобрался к нам по камням и отряхнулся всем телом, рассеивая брызги, как это делает собака, вылезши на сушу. Майра повернулась к нему спиной.
– Небось мне косточки перемываете? – оскалил он длинные желтые зубы, дрожа от холода.
– Угадал. Вот она никак не возьмет в толк, как ты умудряешься и ненавидеть Америку и готовить к войне ее солдат.
– Чушь! – запрыгал он на одной ноге, стараясь другой угодить в штанину – Во-первых, абсолютно неверно, что я ненавижу Америку. Я ее жалею. И оплакиваю. А что касается моей работы, то ведь это чистейшей воды блеф. Все стадо моих учеников – совершеннейшие симулянты, за казенный счет прохлаждаются на моих уроках, вместо того чтоб учиться какому-нибудь военному ремеслу. Никаких знаний им не нужно. От их медных лбов все отскакивает, как от стенки горох. Я это вижу и тоже забавляюсь, несу на уроках всякий вздор, болтаю, что на ум взбредет. И мне за это платят вполне прилично. Хватит, чтоб спиться окончательно. Так что все логично, все вполне объяснимо. И я, и мои солдаты-ученики – еще одна стайка жучков-короедов, впившихся в благодушное тело Америки и понемногу выпивающих из нее соки. А теперь, мадемуазель, можете повернуться. Я прикрыл срам. Бежим домой. Затопим камин. Я совсем продрог.
Камин растопили старыми газетами. Но дров в доме не оказалось. Антон извинился, признав, что он впервые за все лето разжигает огонь в камине и потому не запасся дровами. Их на берегу сколько угодно. Плавник, выброшенный океаном и иссохший под солнцем и ветрами. Но теперь пойти его собирать лень. Да и нужно рубить на мелкие куски. Потеря времени. А душа жаждет выпить. Антон продрог, купаясь, и хмель заметно выветрился из его мокрой, нечесаной головы.
Он нашел решение проблемы. Мы не успели его остановить. Одним ударом об пол он расколол на мелкие обломки стул с гнутыми ножками, сгреб с ковра в кучу и высыпал в еще тлевший камин.
– Распутин! – пришла в восторг Майра.
Огонь занялся с новой силой – ярко вспыхнула красная материя обивки стула.
