Так я пришла к выводу, что у прощения было две стороны: во-первых, отказ от необходимости мстить, во-вторых, снятие ответственности с виновного в причинении вреда. Мне было нетрудно принять идею о необходимости отказа от мести. Месть нормальная, но негативная мотивация. Человек застревает в обсессивных фантазиях о том, как лучше ответить ударом на удар; чувствует себя очень фрустрированным и несчастным: месть идёт вразрез с нашей необходимостью в эмоциональном равновесии. Какой бы сладком не показалась нам месть в определённый момент, она продолжает намешивать эмоциональный хаос в отношениях жертвы детского абьюза и родителей-абьюзеров, заставляя растрачивать драгоценное время и ресурс. Отказаться от мести это трудный шаг, но, очевидно, что он работает на выздоровление.
Однако, второй момент в теме прощения мне не казался таким очевидным. Мне казалось, что есть какая-то ошибка в том, чтобы отпускать чужие грехи без того, чтобы поднимать вопрос об ответственности, особенно если речь идёт о жестоком обращении с детьми. Ради чего или кого кто-то должен «прощать» своего отца, который наводил на него ужас и избивал его, превратив таким образом его детство в ад? Каким образом можно «не придавать значение» тому, что в детстве некто день за днём возвращался в тёмную пустую квартиру и бывал вынужден заниматься матерью-алкоголичкой? И действительно ли должна женщина простить отца, который насиловал её, когда ей было шесть лет?
Чем больше я думала, тем больше я понимала, что отпущение грехов в прощении было ничем иным, чем ещё одной формой отрицания: «Если я прощу тебя, мы оба сможем притворяться, что произошедшее не было таким уж страшным». Так я поняла, что именно этот аспект прощения и не позволял людям устроить наконец-то свои жизни.
Одним из самых опасных последствий прощения это то, что прощение в корне подрывает нашу способность к высвобождению подавленных эмоций. Как можно признать, что вы обижены на мать или на отца, если вы их уже простили? Ответственность может следовать только одному из двух возможных направлений: вовне, чтобы пасть на тех, кто причинил нам страдание, и во внутрь, чтобы оказаться на нас самих. Ответственность всегда чья-то. В таком случае, вы может простить ваших родителей, но взамен возненавидеть себя ещё больше.
Также я заметила, что многие клиенты очень спешили простить, чтобы таким образом избежать больных моментов на терапии. Они думали, что простить это срезать путь к улучшению самочувствия. Некоторые «простили», прекратили терапию, а затем провалились в ещё более глубокую депрессию и тоску.
Несколько из этих клиентов крепко держались за свои фантазии: «Единственное, что мне необходимо сделать это простить, и я выздоровлю: у меня будет отличное психическое здоровье, мы все полюбим друг друга, заключим друг друга в объятия и будем счастливы навеки». Слишком часто люди понимали, что пустые обещания избавления путём прощения служили лишь для того, чтобы ещё больше разочароваться. Некоторые чувствовали прилив благодати, который бывал очень непродолжительным, потому что ничто на самом деле не менялось ни в них самих, ни в их взаимодействиях с родителями.
Помню особенно эмотивную терапевтическую сессию со Стефани, клиенткой, на чьём опыте можно было увидеть типичные проблемы преждевременного прощения. Когда я познакомилась с ней, Стефани было 27 лет, и она была чрезвычайно набожной христианкой. Когда ей было одиннадцать, её изнасиловал отчим. Сексуальный абьюз продолжался ещё в течение года, пока мать Стефани не выгнала (по другим причинам) отчима из дома. В течение последующих четырёх лет Стефани была вынуждена терпеть сексуальные домогательства некоторых из многочисленных приятелей матери. В шестнадцать лет она сбежала из дома и стала проституткой. Спустя семь лет один из клиентов едва не забил её до смерти. В больнице, куда её доставили, она познакомилась с верующим мужчиной, который убедил её присоединиться к его церковному приходу. Через пару лет Стефани вышла за него замуж и у неё родился сын. Хотя Стефани искренне пыталась начать жизнь заново, несмотря на свою новую семью и новую веру, Стефани продолжала чувствовать себя несчастной. В течение двух лет она ходила на терапию, но её депрессия становилась всё сильнее, и тогда она пришла ко мне на приём.
