Ее тушь и подводка растеклись, так что такое впечатление, что у нее синяки под глазами. Она с трудом пытается встать, словно ее ноги не держат. Я обнимаю ее за плечи, пока она заворачивается в полотенце. Кажется, она не может перестать дрожать.
Выйдя из душа, она смотрит на меня.
– Тебе разве не надо на работу?
Я киваю и смотрю на свою промокшую униформу. Я опоздаю. Я чувствую, что должна остаться с мамой, но я не могу пропустить свою смену, так как она завершающая.
– Я переоденусь, – говорю я. – Сейчас вернусь.
Она кивает, я иду в свою комнату и снимаю мокрую униформу, а потом хватаю вчерашнюю из корзины для стирки. Сэм все еще спит, а Великан на гольфе, так что в доме тихо. Переодевшись, я возвращаюсь в ванную.
Мама уже в халате, ее волосы обмотаны полотенцем. Я вспоминаю, как мы с Бет собирали вместе деньги, чтобы купить ей этот пушистый махровый халат в подарок на День матери несколько лет назад.
– Прости за это, – говорит она, махнув в сторону душа. Она смотрит в зеркало, смывая макияж.
Много времени прошло с тех пор, как мы с мамой разговаривали о чем-нибудь открыто, но я решаю попытать счастья.
– Мам, почему ты просто не бросишь его? Он просто ужасен. Ты заслуживаешь лучшего. Мы обе.
Она на меня не смотрит. Ее глаза приклеены к зеркалу.
– Это все не так легко, – говорит она.
– Но…
– Можно занять у тебя двадцать баксов? – спрашивает она. Ее глаза встречаются с моими в зеркале. – Я не получу никаких денег от Роя до конца недели.
Великан выдает ей деньги на карманные расходы. Как будто ребенку. Он все контролирует.
– Да, – отвечаю я, – конечно.
Она никогда их не вернет. По правде говоря, она притворится, что этого разговора – и ситуации с душем – никогда не было. Это будет не в первый раз.
– Я люблю его, – говорит она. – Когда станешь старше, поймешь.
Как я могу понять такое? Что за человек будет терпеть это дерьмо?
– Мам, если он тебя ударит, клянусь, что позвоню в полицию.
Я не видела, чтобы он это делал, но не удивлюсь, если сделает.
Она грустно улыбается:
– Рой не бьет. Ему и не надо.
И я вспоминаю, что он сказал пару вечеров назад: «Давай, уходи. Но ты не получишь родительские права».
Она никогда не оставит его, по крайней мере пока Сэм не закончит школу.
Я думаю о тебе, о том, как ты обнимаешь меня, словно я что-то драгоценное и редкое, о маленьких подарочках, которые ты все время мне подсовываешь, и как твои песни по телефону помогают мне заснуть ночью. И внезапно мне отчаянно жаль маму. Может быть, у нее никогда не было того, что есть у нас. Может, никогда и не будет.
Я сглатываю комок в горле.
– Пойду принесу деньги.
Я отдаю ей две двадцатки, а потом иду на работу. Холодный февральский ветер проникает под одежду, замораживая меня. Я не думаю о том, что едва смогу оплатить аренду в этом месяце.
Когда я добираюсь до работы, Мэтт бросает на меня встревоженный взгляд, раскладывая свежее печенье на подносы.
– Что случилось, чика?
Я иду в заднюю комнату и разражаюсь слезами. Он бежит ко мне, игнорируя только что подошедших покупателей. Без слов он крепко обнимает меня. Я благодарно держусь за него. Он пахнет сахаром и своим обычным мускусным одеколоном.
– Хочешь, чтобы я остался и закрыл магазин вместо тебя? – спрашивает он. – Иди домой, если тебе надо.
– Это последнее место, где мне хочется быть, – бормочу я ему в плечо.
– Хочешь поговорить?
Я качаю головой. Он прижимает меня крепче, а потом отпускает. На его лице легкая улыбка.
– Знаешь, что ты очень красивая, когда плачешь?
На моем лице тоже появляется улыбка:
– Да ладно тебе.
– Грейс?
Я поднимаю взгляд, и вот он ты – стоишь в дверях между кухней и магазином. Руки скрещены на груди, выглядишь недовольным.
Я поворачиваюсь к Мэтту:
– Дашь нам минутку?
Он кивает:
– Конечно. Выходи, когда будешь готова.
Ты проходишь мимо Мэтта, даже не взглянув на него, когда дверь за тобой захлопывается.
– Он прямо лез на тебя. – Это первое же, что ты мне говоришь, когда Мэтт выходит. – Какого черта?
– Я была расстроена, – говорю я и злюсь, что тебе, кажется, все равно. Я думала, только Великан игнорирует мои слезы. – Он просто был мил со мной.
– Это не выглядело мило, – говоришь ты. Твои глаза словно штормовое небо, твои губы как разрез на коже.
Я вспоминаю мою голую маму, ее лицо, похожее на смятую бумагу, и теряю терпение:
– Знаешь что? Мне наплевать, как это выглядело. Если ты не заметил, я плачу. У меня чертовски ужасный день, а ты ведешь себя как ревнивый идиот.
Мы смотрим друг на друга мгновение, а потом ты пересекаешь кухню за секунды и обнимаешь меня.
– Ты права, – говоришь ты. – Прости.
Я вздыхаю и вдыхаю тебя. Я не видела тебя уже несколько дней, и твой запах словно возвращение домой, но в хорошем смысле.
– Что случилось? – бормочешь ты в мои волосы.
Я качаю головой:
– Не хочу об этом говорить.
– Что-то дома?
– Ага.
Твои пальцы пробегают по моей спине, словно ты играешь на гитаре, прогоняя мое напряжение.
– По шкале от одного до десяти, – говоришь ты. – Как сильно тебе нравится эта работа?
– Думаю, шесть. А иногда семь или восемь. А что?
– Я подумал, может, ты захочешь работать со мной в «Гитарном центре».
